Ц-5
Шрифт:
— Вечером отплываем, — доложил Гоустбир, щурясь на берилловый разлив моря. — Капитан Санчес взял недорого.
— Вот что доллары животворящие делают! — наставительно выставил палец Степан.
По губам Чака скользнула улыбка.
— У меня еще осталось malenko. Хватит на буррито с тортильями.
— Люблю приятные новости! — живо поднялся Вакарчук. — Веди нас, вождь!
— Хау, — усмехнулся Призрак Медведя.
Утро того же дня.
Сумская область, река Сейм.
Я ступал осторожно, опасливо вертя головой, боясь возвращения боли и страха. Боль ушла вечером, а вот страх… Приглушенный, он до времени затаился. Спасибо девчонкам, подлечили. Но что там прячется в подкорке? «Выписываться» мне или опухоль лишь усохла? Надо провериться, строго-обязательно. До томографов еще далеко… Я раздраженно передернул плечами. Ведь Владислав Иванов еще в шестидесятом вывел принципы МРТ! Вот же ж…
Ну, хоть ЭЭГ сниму, и то хорошо.
Ох, до чего же тошно помирать! Вопишь про себя: «Несправедли-иво! Нельзя так! Не хочу-у! Не надо-о!»
А клетки знай себе делятся. И до одного места им надежды твои, планы, мечты…
Я вздохнул, начиная улыбаться. Когда проснулся, рядом сидела Тимоша. Глаза красные, не выспалась, бедная, но вся прямо лучится радостью. Полежи, воркует, поспи, до завтрака целый час еще…
Несмело поднявшись, настроение снова опало в минор. Я болезненно сморщился, стоило только вспомнить, как вел себя последнюю пару недель. Страдал, мучался, прикидывался здоровым… И ничего лучше не придумал, чем глотать пачками анальгин, а потом и бутылку марочного коньяка ополовинил…
Боюсь, главное, трясусь от страха, скулю — но не борюсь, не пытаюсь даже! Мычу от боли, и тупо жду конца… Да я ли это был?
Усмешка тронула мои губы. У меня хорошая отмазка — опухоль давила на весь мозг, а это не только боли, тошнота, потеря ориентации и прочие прелести. Под гнетом астроцитомы искажается личность. Вот я и… того… чудил.
Стыдишься себя? Морщишься? Позорище, мол? Следовательно, твое драгоценное «Я» вернулось в норму…
И все как-то быстренько у меня, скоренько — трагедии не разгуляться. Нет, чтобы месяцами по больницам, по жуликоватым бабкам-ведуньям! Увядать, усыхать, отсвечивать лысой головой. Прихворнул наспех…
Тут чьи-то прохладные ладони прикрыли мне глаза.
— Боюсь не угадать, — тяжко вздохнул я, готовясь капитулировать.
Девушка за спиной не сдержала смех, и я тотчас же узнал Марину. Развернувшись кругом, облапил ее, а память услужливо пролистывала вчерашнее, и даже мрачная клешнятая тень не портила маленького счастья.
— Раздавишь… — ласково шепнула девушка. — Мишка… Медведь…
Я отстранился, оглядывая Маринкино лицо. Такое красивое, такое милое, такое… Родное?
— Мариночка… — затянул я, словно пробуя имя на вкус. — Спасибо тебе. И… прости!
— За что? — уголки губ напротив дрогнули, заиграв ямочками.
— Я был грубый…
— Ты был глупый, в общем-то! — «Росита» блеснула зубками. — Но мне с тобой было очень хорошо. Очень!
— Правда? — я даже загордился малость.
— Правда. — Девушка улыбчиво прищурилась. — А тебя, я смотрю, во вторую очередь волнует, что… Ну-у… Ну, ты меня понял!
— Ты… — я обыскал мозг, натыкаясь на верный ответ. — А-а! Что Миха раскрыт и явки провалены? Да и ладно! К этому все шло, а я столько везде наследил… — натура моя издала сокрушенный вздох, и тут же воспряла: — Зато тебе не надо будет больше дурить начальство! Так что… Будешь докладывать своему непосредственному, скажешь, что Миха всё осознал и готов сотрудничать. Плечом к плечу, во имя высоких идеалов…
— Скажу, — «Росита» подлила строгости в смешливый тон: — Только не тискай меня больше в общественных местах! Рита прибьет нас обоих! Меня — точно.
— Не буду, — твердо пообещал я, тут же оставляя лазейку: — В общественных местах.
Лицо Марины неожиданно дрогнуло, и она коснулась ладонью моей щеки.
— Как ты?
— Сказать: «Нормально» пока не могу, — потускнел я. — Сделаю рентген, вот тогда…
— Но девчонки помогли хоть?
— Вы меня спасли, вообще-то! Слушай, «девчонка», а у тебя ничего не болит, случайно?
— Болит, в общем-то, — пожаловалась Марина, протягивая мне ладонь. — Палец порезала! Думала, нож тупой. Ага…
— Ну-ка… — я выудил маленькую плоскую бутылочку из-под коньяка. — Тут вода… м-м… заряженная. Девчачьей энергией… Давай свой палец.
Марина боязливо вытянула указательный.
— Кровь уже засохла, в общем-то… И все равно… Ноет.
Я аккуратно капнул на порез, и стал ждать. Девушка уставилась на палец.
— Ой, — шепнула она, — не больно уже… Миш, смотри! Ранка затянулась!
— Работает! — счастливо улыбнулся я. — За тебя!
И выхлебал «живую воду» до донышка.
Тот же день, позже.
Калужская область, река Протва
Как ни осторожничал Ромуальдыч, как не пекся о юном поколении, а только гаврики и гаврицы дружно отказались ночевать в Брянске.
«Зачем? — вопили они хором. — День еще! Мы только пообедали, а до вечера еще — ого-го!»
Вайткус сдался, и скомандовал: «По машинам!»
Доехали до самого Обнинска, а там свернули к Протве — передохнуть и перекусить.
Я вылез из «Ижика», и потянулся, как следует. Тело не ответило резью, не ввинтились в череп пакостные буравчики. Оклемался.
И я с каким-то первозданным интересом всматривался в окружающий мир, словно открывал его заново.
Думаю, меня мог понять лишь приговоренный — вот он всходит на эшафот… палач накидывает ему на шею петлю из колючей веревки — от нее зудит кожа, чертовски хочется почесаться, а руки связаны… барабанная дробь… Истекает последняя минута жизни…
Но тут поспевает глашатай на взмыленном коне, и громким голосом объявляет о помиловании. Немая сцена.