Чтение онлайн

Что ж, пусть так. Петя вырастет и поймет, что бюст — это и награда, и броня. Он не собирал хлопок на рассвете. Он не снимал сандалии, выходя из школы, не берег их, чтобы они прослужили до поздней узбекской осени. Однажды он поймет, от каких зарубок на душе защитил, уберег его родной отец. А пока подождем, уступим. Уступим?

Лопнула струна. Но Петя проявил характер. У Пети Сосницына, в свои четырнадцать лет совсем ребенка, есть характер, то, о чем мечтал уже встревоженный его малохольностью отец. Откуда? От отца. Значит, однажды он сам принесет бюст из гаража.

«И были дети у него все боевые, и правнуки были, не одному чужому козлу хвост накрутили».

Сапожник Ты Фа Сян жил в слободке Зеленый Базар, в самом ее устье, сразу за парком Железнодорожного собрания. Восемь питомцев Достоевки единодушно подозревали его в том, что он и есть харбинский Джек-потрошитель.

Внешнее добродушие китайца заметно контрастировало с его внимательными ледяными глазами. Чудо природы — черные глаза, которые можно и нужно назвать ледяными! Любезность Ты виделась показной, нарочитой, зато правдивой была зловещая отточенная пластика, с которой он оперировал своим холодным оружием, режущим и колющим, полосующим и протыкающим.

Подозрение пало на Ты Фа Сяна после того, как попадья Агния Ивановна, матушка Васи Благодатского, стала свидетелем одного пари на Пристани. Тут еще нужно проверить, что Ты делал на Пристани, зачем забрался в чужой район. Дьявол-китаец поспорил о разделке арбуза с каким-то жалким русским морфинистом, из числа позорящих русское имя. Надо было видеть, как Ты распластал громадный цицикарский арбуз своим крошечным сапожным ножичком: вжик-вжик-вжик, и дело в шляпе. Причем арбуз эффектно распался на куски-лепестки, а в середине обнаружился граненый аленький цветочек с легкомысленным венчиком.

Китайцы-кули сначала ревели, согласно его движениям, «Гооо-о!», а потом унижали морфиниста (он успел только расколоть свой арбуз надвое и разрезать себе ладонь) демонстрацией согнутых указательных пальцев.

Агния Ивановна тогда заметила: — У него, у Ты, от возбуждения бежали слюни, а глаза налились кровью. Натуральный живодер! Вы видели манзу, у которого бегут слюни?

Такого манзу гимназисты не встречали, китайцы — бегучий народ, у которого ничего не бежит.

Зато этот рассказ неплохо согласовался с образом Потрошителя, таинственного китайца-маньяка, что второй год подстерегал ночами женщин на улицах и вспарывал им животы. Его жертвами были русские женщины. Орудовал он в Новом городе, очень нагло: однажды зарезал девушку на углу Китайской и Биржевки, однажды — на холме, на задах Свято-Никольского собора. В самом центре города.

Его искали русские добровольцы, его искала японская полиция. Сидели в засадах, опрашивали китайцев по всей Фуцзядани. Китайцы говорили: «Моя работай, ничего не знай». Подозревали, что маньяк — рикша. Китайцы почему-то хохотали, услышав это: кто угодно кроме рикши! Как будто у рикши одни ноги, а рук нету.

Убийца оставался на воле. Любительницы театра, синема и поэтических вечеров трепетали, настойчиво ища себе кавалеров для поздних возвращений домой.

Не там его искали, считал Пьеро Сосницын, вожак гимназистов. С его мнением считались. Осенение вело его к сапожнику Ты Фа Сяну.

Всей компанией они ходили к китайцу на пробы. Они принесли ему изодранную обувь на срочный ремонт и ввосьмером стояли над ним, наблюдая его, как выразился Сенечка Жолтков, психосоматику. Видавший виды китаец был очень удивлен, что дрянную пару обуви опекает восемь русских болванов, любезных до потери достоинства. Его от них затошнило, испорченное настроение не поправила избыточная оплата труда и дополнительный грош на ханжу. Ты Фа Сян не пил и оскорблялся, когда его равняли с русским сапожником.

Проводив гимназистов, китаец, заложив руки за спину, по-русски долго и бесполезно смотрел им вслед и, когда они скрылись за поворотом, не по-китайски громко сказал в пустой мусорный переулок: — Тысячу демонов вам в зад!

А в этот миг за поворотом собравшиеся в кружок питомцы гимназии имени Ф. М. Достоевского обменялись впечатлениями. Итог подвел Петя Сосницын: — Он!

Петя был веский человек, он занимался боксом и писал комические куплеты под псевдонимом Бон Анимадо.

Через неделю, то есть сегодня, они собирались последить за сапожником. Сегодня у китайцев праздник, а зверства Потрошителя в основном совпадали с китайскими праздниками.

Но обо всем по порядку.

С приходом сынов Ямато город стремительно увядал и повреждался во нравах. Они явились и привели за собой небывалое наводнение — верный знак эпохи перемен к худшему. За три года Харбин обнищал, грязь и вандализмус завоевывали Новый город пядь за пядью. Распадался мир надежного труда, кафе и кондитерских, скверов, прогулок и досуга за парфюмерным маньчжурским вином. Мастера своего дела теряли работу, а те, кто не были мастерами, шли к японцам и толковали с ними о русском фашизме.

Вот и нынче весенние ветра из Гоби задержались на добрый месяц, продолжая засыпать улицы и жилища желтым песком. И даже в Новом городе редко где его сметали. Воистину Харбин пожелтел.

Это было страшно для коренных харбинцев, основателей Дороги, и многие из них теперь, когда дорога была продана, уехали в СССР вместе с совслужащими.

Наши питомцы Достоевки — из коренных, все они родились на берегах Сунгари. Отцы Тоши Хвостова, Вани Зарубина, Сенечки Жолткова, Алеши Остроумова. Оси Губерника были прямые железнодорожники, отец Пети Сосницына служил в Земельном отделе у самого Гондатти, отец Ираклия Басилашвили — из первых рестораторов, папаня Васи Благодатского — иерей в Гарнизонном храме.

Прозвища юноши имели соответственно такие: Бестер Китон, Чика, Хунхуз, Аляска, Коперник, Пьеро (Бокс), Тариэл и Понеже.

Все они, как и их родители, остались на лето в городе — канули дачи, отрезаны курорты, отныне заказана даже Вторая Сунгари. Распоясались и хунхузы. Не видать им Чжаланьтуня, и, может быть, никогда не видать.

— О, Чжаланьтунь! Какая панорама! — запел Аляска.

— О, Чжаланьтунь! Какая красота! — подпел Хунхуз.

— Сейчас бы арбузик из Цицикара! — сказал Чика.