Чтение онлайн

Впрочем, при выпечке хлеба как раз и проявляется этот психосоматический недуг.

Чукалек месит тесто с увлечением, даже с жадностью. При этом он монотонно мычит под нос какую-то мелодию — все громче и громче. И все мнет, мнет, лихорадочно двигая локтями — он никогда не пользуется имеющейся на кухне прекрасной тестомешалкой. Мычание превращается в торжествующую победную песнь, когда Чукалек начинает в неистовстве шлепать на стол готовое тесто. Потом он наконец приходит в себя, хлопает рукой по лбу и принимается рвать бледную бесформенную массу на куски, придает им форму булочек, раскладывает их аккуратными рядами на противень и сует в печь.

Однако один кусочек он всегда оставляет; весь вечер и весь следующий день он таскает этот комок с собой, постоянно терзая его, как эспандер. Тесто постепенно темнеет и к следующему замесу по цвету напоминает испеченный хлеб. Тут Чукалек заменяет его новым.

Он ужасно смущается, когда об этом спрашивают, раскрывает кулак и смотрит на него удивленно, потом прячет левую руку с глаз долой в карман и держит ее там до конца разговора. Рука, между тем, продолжает скрытными неприличными движениями разминать в кармане тесто, от чего несчастный собеседник то и дело бросает на нее украдкой тревожные взгляды.

— Что ты думаешь о договоре с Хедерингтоном? — спросил я Чукалека.

Он моргнул; его левая кисть сжалась.

— А, ничего не изменится.

— Подожди, ты же слышал об их условиях. Многим это не понравится.

— Только не мне. — Чукалек улыбнулся. — Они, значит, будут забирать у людей землю — ну, а у меня ее нет. Вот у Эзры Блейка есть. А еще они хотят мало платить. Ну, так «Клуб» и сейчас не больно мне платит. Вот Ральф Стренг — тот зарабатывает…

Мы еще немного поговорили на эту тему, и я почувствовал, что недооценил шансы договора. Сколько еще таких чукалеков будет голосовать на референдуме, и его исход решит не разумный эгоизм, а зависть.

У каждого из нас настает в жизни момент, когда осознаешь, что достиг своего потолка и выше уже не поднимешься. После этого можно лишь опускать других до своего уровня.

Расстроенный, я перешел в бар, где Джон Толбот как раз наполнял стаканы первой группы посетителей, каковая состояла из Ральфа Стренга, его жены, Алисии Дежарден с лошадиным лицом и его преподобия Энрико Бателли. Я заказал пиво и присоединился к ним. Они обсуждали регату — приятная тема после Хедерингтона и его Организации. Вскоре к нам присоединились Суиндоны, Мортимор Баркер и другие постоянные посетители.

Баркер и Стренг уже помирились; эпизод награждения рассматривался теперь в ином свете.

— Просто это был чертовски хороший материал, — гремел Баркер, и стакан с пивом казался крошечным в его огромной лапище. — Я лично, Ральф, ничего против тебя не имел. Но все видели, что произошло в том заезде, и ты выглядел мерзавцем. Моя задача как рекламного агента — давать публике то, чего она хочет. Когда с красивым молодым героем в финале произошел несчастный случай, ей понадобился негодяй, которого можно за это ругать.

Стренг улыбнулся.

— Между прочим, Морт, по твоим меркам, я, возможно, и в самом деле негодяй. Но это неважно. Скажи-ка лучше, почему ты дал мне сорваться с крючка?

Баркер задумчиво пил пиво.

— Почему бы и не рассказать, — наконец ответил он. — Понимаешь, я верю в свободу прессы и в долг репортера перед публикой.

Стренг нахмурился.

— Меня подозвал представитель «Хедерингтон Организейшн», — продолжал Баркер, — и сказал, что если я не хочу неприятностей, лучше оставить Ральфа Стренга в покое. Как энергичный, смелый и принципиальный репортер я возмутился. Однако операторы телегазеты выключили камеры и по указке этого типа заявили, что не станут снимать церемонию награждения, если я не обойдусь с Ральфом полегче.

Пока мы переваривали эту информацию, стояла тишина. Потом высказалась Джейн Суиндон:

— Ральф, у тебя, оказывается, высокопоставленные друзья?

— Это для меня новость, — спокойно ответил Стренг, и мы ему поверили.

— Похоже, — предположил Энрико Бателли, — телегазета принадлежит Организации. Я так и думал — они повсюду протянули щупальца. Зато тебя, Ральф, спасли, не дали опозорить. — Он неожиданно улыбнулся. — Хотя мне кажется, тебе все равно, что о тебе думают.

Рядом со Стренгом сидела Алисия Дежарден. Женщины вообще при малейшей возможности садятся рядом с ним, встают рядом с ним — вероятно, и ложатся рядом с ним.

— Нет, — возразил он, — не все равно. Нам всем не все равно. Это один из основных инстинктов, тесно связанный с самосохранением и потому очень сильный. Он, например, сильнее инстинкта сохранения вида — с чем, конечно, связан секс. Я утверждаю даже, что все аспекты самосохранения являются первичными инстинктами, в то время как секс и все, что с ним связано, всего лишь вторичны.

Как всегда, после слов Стренга наступила продолжительная пауза, потому что все хотели убедиться, что он закончил — его не хочется прерывать.

Мы долго молчали, пока наконец Бателли не воскликнул:

— Чепуха! Самые примитивные формы жизни, например, не имеют представления о самосохранении — и все же способны размножаться. Размножение фундаментальнее.

Стренг повернулся к Алисии Дежарден.

— Лапочка, я хочу провести эксперимент. Я задам тебе вопросы и хочу, чтобы ты честно на них ответила. Сможешь?

Алисия была польщена.

— Конечно, Ральф.

— Если рассуждать абсолютно честно и логично, — начал Стренг, — можно получить хороший результат. Вот я всегда честен с самим собой и, как видите, преуспеваю. Хорошо бы людям брать с меня пример.

Стренг посмотрел на Бателли, который в таких случаях становился для него как бы спарринг-партнером, а потом снова обратился к Алисии.

— Ты до недавнего времени была влюблена в Пола Блейка, — спокойно констатировал он. — И все знают, что две недели назад вы разругались. Кроме того, ты очень хотела опередить его на регате. Значит, ты его ненавидела. Логично?

Алисия молча кивнула.

— Слушай, Стренг, — прогудел Баркер, — это несколько… Ну… Тебе не кажется?..

— В таком случае, — продолжал Стренг, — пройдя последнюю излучину и увидев в воде тело Блейка, ты испытала, в общем-то, смешанные чувства.