Чтение онлайн

— Все это будет расчищено! — настаивала Нафири с нотками отчаяния в голосе. — Мы расчистим улицы землеройной машиной. Мы уберем весь мусор! Да мы уже расчистили много улиц. Это хорошая машина.

— Она все еще здесь?

Насколько я понимал, итальянцы уехали отсюда, как только закончили ремонт взлетно-посадочной полосы.

Нафири задумчиво пожевала нижнюю губу.

— Машина сломалась, — призналась она. — Это наша самая главная беда. — Перехватив мой взгляд, Нафири улыбнулась: — Нашим друзьям пришлось оставить ее здесь.

Примерно пару раз в месяц, рискуя собственной жизнью, какой-нибудь водитель грузовика выезжал на Национальное шоссе номер один, чтобы привезти в Голиату горючее.

Нам требовалось его не так уж много. Городской кузнец все еще занимался ремонтом генератора, собирая необходимые детали среди мусорных куч и останков сожженных машин. Кое-какие запчасти выменивались на малавийской границе. Поэтому большая часть горючего оказывалась в конечном итоге в чреве итальянской землеройной машины.

И как только она могла сломаться? Даже если бы вдруг она и впрямь отказалась сдвинуться с места, кто здесь мог ее починить? И главное, откуда взялись бы запчасти? Из отдельных намеков, которые время от времени бросала Нафири («Все получилось так неудачно. Как назло, именно в тот день, когда им уезжать»), я раскусил ее хитрость. Я понял, как ей удалось заполучить эту ценную вещь в свое пользование. Каланге жутко гордилась своей находчивостью. Именно когда я понял, что имею дело с воровкой и обманщицей, я начал симпатизировать ей.

Первые подозрения зародились у меня во время пиршеств, которые Нафири устраивала примерно пару раз в неделю возле костра, разведенного внутри тростниковой изгороди в «тростниковом квартале» Голиаты. Каждый из участников должен был принести какую-нибудь еду: цыпленка, корзинку помидоров или мангольда. Как-то раз одна женщина в красной шали принесла нанизанное на заостренные палочки жареное мясо — как оказалось, это был шашлык из тушек полевых мышей. Но меня беспокоила не еда, а деньги. Нафири внимательно следила за тем, чтобы каждый гость, независимо от своего финансового положения, опускал какую-нибудь сумму в старую алюминиевую банку из-под краски.

Моим соседом по пиршеству оказался относительно немолодой мужчина — на мой взгляд ему было лет сорок пять, — которому солдаты из отрядов РЕНАМО отрезали губы. На ломаном языке чичева я спросил его, для чего собираются деньги.

— Для ФРЕЛИМО, — ответил тот, глотая слюну через зубы. — Это партийные взносы.

Зачем же Каланге потрясала жестянкой перед носом у людей, у которых ничего не было?

Сидевший рядом со мной мужчина передал мне кастрюлю, я заглянул в нее. Там лежали деньги, но не мозамбикские, а малавийские.

— А почему квача? — спросил я, указывая на банкноту. — Зачем нужны иностранные деньги?

Мой сосед пожал плечами.

— В Малави можно купить вещи, — ответил он и запрокинул голову, чтобы пища не вывалилась из его изуродованного рта. — В Малави есть магазины.

Нафири сидела, сложив на груди руки. Она была готова испепелить меня взглядом. И тут до меня дошло, что я так и не сделал взноса в партийную кассу. У меня в бумажнике было несколько банкнот в твердой валюте. Я бросил в кастрюлю десятидолларовую бумажку, причем сделал это медленно, чтобы мой поступок заметили остальные сотрапезники.

Для них десять долларов — невообразимая, фантастическая сумма. Но никто даже не отреагировал. Этим людям было все равно. Похоже, даже мои соседи ничего не заметили.

И до меня дошло: нынешние жизненные обстоятельства сделали их равнодушными к деньгам. Деньги здесь практически уже ничего не значили. Угощения, которые люди принесли для пиршества, были для них гораздо важнее валюты, которую не на что тратить.

Нафири неожиданно вскочила на ноги.

— Где Сэмюэль? — крикнула она.

Сидевшие вокруг костра люди разом замолчали.

— Где он?

Все, кроме меня, обменялись неловкими взглядами.

— Это наше пиршество. — Нафири широко раскинула руки, демонстрируя свое великодушие. — Почему мой брат не кушает вместе с нами?

Собравшиеся опустили головы в тарелки. (Правда, вместо тарелок у всех нас были широкие плотные листья, вполне пригодные на роль посуды.) Я только сейчас задумался над этой странной особенностью нашего «банкета».

— Может, ему где-то лучше, чем с нами?

Увы, мои куцые знания языка чичева не позволяли быстро уловить смысл происходящего.

К счастью, мой сосед знал несколько португальских слов и помог мне с переводом.

— Сэм ушел.

Это я и без того понял.

— Он ушел на кладбище.

— Зачем потребовалось ходить на кладбище в такой поздний час? — спросил я.

— Потому что он ест вместе с матсангас, — ответил мой сосед.

Нас услышали, и вскоре разговор перешел на тему вампиров. Все пришли к выводу, что устраивать совместные трапезы на кладбище могут только вурдалаки и не нашедшие покоя мертвецы.

Понимать Нафири мне помешали мои высокие моральные принципы. Когда же они слетели с меня, как шелуха, я ее даже зауважал. Не будь Каланге, не было бы и Голиаты. Нафири являлась единственным работодателем в городе. Все деньги, которые вечером опускались в ее жестянку из-под краски, можно было заработать на следующий день, отскребая со стен лозунги РЕНАМО, латая крыши, наполняя щебнем ковш землеройного агрегата. Когда эта брошенная итальянцами машина не была занята на расчистке старого города, к ней цепляли самодельные плуги и использовали в качестве тягача на распашке новых полей к западу от «тростникового квартала». Насколько мне было известно, за эти работы Нафири ни с кого не брала и гроша.