Борисоглеб
Шрифт:
– Животом давай! – повторил Глеб.
– Не ссорьтесь, мальчики, не ссорьтесь. Все будет хорошо. Ложитесь на спинки, очень хорошо.
У них-то, раскормленных, «спинки»!
Маму они слушаются, и Глеб больше не спорил. Дружно спиной вперед близнецы вползли на тахту. И Мышка оказалась со стороны Бориса.
Он потянулся к ней, в первый раз робко погладил такую белую, такую нежную кожу. Мышка выпрямилась, стоя на коленях. И руки, и щупальца приподнялись к ней навстречу. А ее ласкающие ладони спускались от головы, от шеи – ниже… ниже…
Глеб попытался приподняться правым боком вслед за своей рукой, но большего он сделать не мог, прикованный к борькиной туше.
А Борис – Борис еще был не совсем готов, и Мышка это увидела, ощутила. Она поцеловала Бориса и, стоя на коленях, перешагнула к Глебу.
Вот она – столько лет запретная зона! И наконец Глеб оказался в ней законно. Зона ждала его, устроена для него… Все чувства сосредоточились в одной точке, как в боеголовке стартующей ракеты.
Дерганья Глеба напрягали и Бориса. Теперь и он был готов, совершенно готов.
Глебу казалось, он несется в каком-то неведомом пространстве, ускоряется – и головка взорвалась мягким сладким взрывом.
Нетерпение Бориса стремительно возрастало, пьяная от наслаждения кровь брата туманила голову, и Борис тоже взорвал свой заряд – из солидарности.
Но взрыв произошел далеко от цели.
Глеб лежал в блаженном изнеможении. Вместе с наслаждением он испытал и полное моральное удовлетворение: ну вот он и настоящий мужчина.
А Борису сделалось стыдно. Чем они занимаются! то-есть – с кем!.. И к тому же – без толку. Не донес. А Глеб – Глеб все сделал по-настоящему, по-мужски…
Мышка гладила Глеба.
– Вот и хорошо, вот и умница… А ты, Боренька?
Ее рука протянулась – и нащупала последствия катастрофы.
– Не вытерпел. Конечно, куда ж вытерпеть, когда рядом такое. Ну ничего, ты тоже молодец. В следующий раз ты – первый.
Борис почти утешился. Успокоился. С кем они занимались? Да с Мышкой же, с Белой Мышкой. И больше никого здесь нет. Мышка вся своя, стыдиться ее не нужно…
– Спите теперь, мальчики, – Мышка поцеловала обоих особенными мягкими губами. – Спите…
И исчезла.
Привычные слова просились на язык.
«Во дает, – чуть не сказал Глеб. – Дала!»
И не сказал.
«Лучше, чем с девчонками в школе, – чуть не сказал Борис.
– Те сами не умеют, а Мышка научит».
И тоже не сказал.
Не нужно было говорить.
Нужно было оставаться в новом незнакомом мире, в котором не говорят простых слов. Как во сне…
Наутро они завтракали как обычно. И никто не напоминал о том, что случилось ночью. Ни она, ни они.
Глеб усмехался про себя, но виду не показывал. Он чувствовал себя хозяином дома, повелителем. Еще вчера он был мальчиком, который должен слушаться маму. А сегодня он мужчина – и пусть женщина знает свое место.
А Борис думал, что если бы кто-то посмотрел сейчас на их семью со стороны, то никогда бы не догадался, что за столом сидит не мать со своими близнецами, а любовница с любовниками. А может быть, и про многих других – не догадываются? Живет себе одинокая мать с сыном, или отец с дочерью, или брат с сестрой – и кто знает, чем они занимаются по ночам?.. То есть с ними за столом не мама, с ними их Белая Мышка, но ведь и в других странных семьях найдется Кошечка или Курочка.
Потом Мышка ушла в свою комнату и уселась за машинку, а Борис с Глебом старались учить уроки, но у них не очень получалось. Они ведь стали совсем другими, случилось то, о чем они мечтали как о недостижимом счастьи, предаваясь жалким детским наслаждениям – случилось, вопреки их уродству! И после этого учить уроки, как вчера или позавчера? Мир изменился, а уроки остались?
День рассеял чары. Братья больше не пребывали в незнакомом мире – не во сне, но как бы за гранью яви и сна. Они сидели в своей надоевшей зеленой комнате, и слова просились наружу.
– А интересно бы сюда какую-нибудь отличницу! – предположил Глеб. – Урок анатомии и физиологии провести.
– Или училку молодую. Светлану Иванну лучше всего. – храбрясь подхватил Борис.
– Светочку-Котлеточку.
Светлана Ивановна как раз и преподавала анатомию и физиологию.
– Интересно, она ученикам своим дает? – уже уверенно продолжил дискуссию Борис.
– Отличникам.
– Или наоборот: объясняет на опыте тем, кто плохо понимает.
– Тогда все скажут, что плохо понимают.
– А мы бы ей сами урок анатомии устроили! – догадался Борис. – Такой анатомии она больше нигде не увидит!
Да-да, они не только инвалиды, не только жалкие уроды. Они – чудо света. Так что еще и непонятно, стыдиться ли им своего устройства, или гордиться небывалым строением? По настроению. До сих пор они чаще стыдились. Но, может быть, зря? Заурядных одинарных людей миллиарды, и кому они интересны? А они – двойные – единственные! А уж учительнице анатомии интересно бы вдвойне посмотреть на них – раздетых, чтобы разглядеть все их анатомические секреты.
Посмотреть. И испытать на себе.
Стыдиться им себя – или гордиться собой?
Оказывается, все зависит от точки зрения.
В воображении Бориса возникла сцена приема где-нибудь в Голливуде: они с Глебом в специально сшитом двойном смокинге (мама такой, пожалуй, не сошьет) идут мимо дам в стотысячных туалетах, мимо мужчин в смокингах же; у всех в руках хрустальные бокалы с шампанским, все поздравляют их, единственных и неповторимых сиамских близнецов, а внизу ждет новенькая машина от Дженерал моторс – «кадиллак», например…