Бомаск
Шрифт:
– За Жана я не пойду.
Они молча повернули к дому. Возле старой липы, укрывавшей в своей тени колодец, старик Амабль остановился, решив довести до конца откровенный разговор с племянницей.
– А ведь покойная-то жена Жана держала лавку...
– Вот оно что!
– ответила Пьеретта.
– Я и не знала. Лет пять ничего о них не слышала.
– Да, лавку держала, - повторил старик.
– Скобяным товаром они торговали в Сент-Мари.
– Так вот почему у него такой прекрасный мотоцикл. На жалованье железнодорожника не очень-то разойдешься...
– В прошлом году в декабре, - продолжал старик, - моей старухе операцию делали, так мне пришлось волов продать, чтобы заплатить докторам. А Жан нынче весной продал лавку своей жены и дал мне взаймы двести тысяч франков, я на эти деньги купил новую упряжку волов. Жан с меня взял закладную на нашу землю.
– Он берет с тебя деньги за работу, когда приезжает пособить?
– Нет, не берет. Ведь он свое собственное добро бережет. Если еще недели две не будет дождей, нечего и думать сена на продажу накосить, для своих коров и то не хватит. А если сена не продадим, значит, нечем будет даже проценты но закладной заплатить. Жан понимает, что когда-нибудь он нас прижмет.
Они снова пошли по дороге, и, когда были уже около дома, Амабль сказал:
– Ты подумай, поразмысли. От тебя зависит, чтобы все хозяйство перешло к твоему сыну, а не к Жану.
Пьеретта отрицательно покачала головой.
– Может, ты боишься?..
– спросил Амабль.
Пьеретта вопросительно поглядела на него.
– Боишься, вдруг с тобой что случится и Жан в третий раз женится. Конечно, бывает так. Может, у него дети пойдут... Так я уж все обдумал. По завещанию все отпишу твоему сыну, а вам, значит, чтобы доход только шел.
Пьеретта опять покачала головой.
– Нет, - сказала она, - не выйду я за вашего толстого Жана.
Дядя заглянул ей в лицо.
– Неужто пойдешь за голодранца макаронщика?
Глаза у Пьеретты загорелись гневом.
– Он такой же рабочий, как и я, - сказала она.
Жан был уроженцем Юры и, как все его земляки, искусно вырезал ножом из дерева забавные игрушки. Роже не отходил от него. Когда Пьеретта, вернувшись с прогулки, вошла в кухню, она застала их за работой: Жан мастерил колесо с лопастями, которое предполагалось установить на ручейке, чтобы оно приводило в действие миниатюрную лесопилку.
– Ну, теперь пойдем к ручью, испробуем, как наша машина действует, сказал Жан.
– Идем, идем скорее!
– закричал малыш.
– А ты не пойдешь с нами?
– спросил Жан Пьеретту.
Очевидно, все было предусмотрено заранее.
– Нет, мне не хочется, - ответила Пьеретта.
– Ну что ж ты, Жан? Пойдем скорей!
– молил маленький Роже.
– А может, останешься, сыночек, побудешь немножко с мамой?
– спросила Пьеретта.
– Не знаю...
– уныло протянул Роже, которому было гораздо веселее с Жаном, чем с матерью.
– Да иди уж, иди, - сказала Пьеретта.
Жан отправился с мальчуганом к ручью, но почти тотчас же Роже побежал за Пьереттой.
– Пойдем с нами, мамочка, - сказал он с умильной рожицей.
– Мне так хочется, чтобы и ты пошла...
Было совершенно ясно, что его подослал Жан. Пьеретта притянула малыша и, стиснув в объятиях, расцеловала его. Потом подтолкнула к двери.
– Ступай играть, - сказала она.
Бомаск куда-то исчез. Старуха Адель повела Раймонду Миньо в заброшенный сад церковного дома, где можно было нарвать роз. Пьеретта кивнула Миньо: "Посиди, мол, здесь" - ей не хотелось оставаться с дядей с глазу на глаз. Миньо принялся читать старые номера "Французского охотника". Эме Амабль молчал, погрузившись в свои мысли. Так прошел целый час. Пьеретту обуревали самые разноречивые чувства. Чтобы успокоиться, она взялась за вышиванье, к которому не притрагивалась с тех пор, как вышла замуж.
Бомаск тем временем дошел до церковной площади, где находилось две пивных, одна против другой: в одной было пусто, в другой четверо молодых парней играли в карты. Парни поздоровались с Бомаском - в окрестных деревнях все знали сборщика молока, - но не пригласили его к своему столику. Он сел у окна, украшенного каким-то чахлым вьющимся растением, захиревшим оттого, что его ни разу не пересаживали в свежую землю.
Старуха хозяйка подошла к столику.
– Так вы, значит, с Пьереттой пришли из Клюзо?
– спросила она итальянца.
– Мадам Амабль показала мне, как можно пройти кратчайшим путем, через горы.
– Поди устали. По кручам карабкаться не то что на грузовичке ездить.
– Ну понятно, - ответил Бомаск.
– Ничего. В приятной компании время незаметно идет, - заметила хозяйка и хитрым взглядом посмотрела на итальянца.
– Мы отправились целым отрядом, но остальные на подъеме сдали.
– Бедняжка Пьеретта, нелегко ей живется!
– продолжала хозяйка.
– Да, на фабрике работниц не кормят сосисками, а то растолстеют да обленятся.
– Ха-ха-ха, - рассмеялась старуха.
– Вот уж шутник, право. Всегда что-нибудь выдумает. А только Пьеретте не век бедовать... У дяди-то, кроме нее, нету родни, он, верно, ей все и оставит.
– Я уж этого не увижу, - сказал Бомаск, - собираюсь в скором времени на родину вернуться.
– У вас там, может, семья есть?
– спросила хозяйка.
– Какая ни на есть, у каждого есть, - ответил Бомаск. (Он узнал это выражение недавно, когда писал диктовку с Пьереттой.)
– И жена есть?
– И даже не одна.
– Ха-ха-ха! С вами по-серьезному, а вы все смеетесь. Может, и детки есть?
– Я вижу, вы любите.
– Что люблю?
– А это самое занятие.
– Какое занятие?
– Деточек делать.
Хозяйка закатилась смехом и долго не могла уняться.
– Куда мне, небось не молоденькая, - сказала она.
Красавчик посмотрел на нее, лукаво прищурив глаз.
– А вы тряхните стариной, глядишь, и помолодеете.
Старуха смеялась от души. Красавчик отпустил еще несколько шуточек и, расплатившись, вышел.