Боль
Шрифт:
Полк он догнал на мосту. Крашенные в светло-серый, почти белый цвет, с перилами из простого углового железа, берлинские мосты украшением города назвать было нельзя. Васькин водитель Саша притормаживал. Сзади гудели. Ругались. Васькин экипаж дружно орал и размахивал руками. Васька был в красной пыли и в копоти. Комбинезон на плече разорван. Волосы на виске спеклись от огня. И они простили его.
Васька схватился за броню, уже когда падал. Подтягиваясь, подхваченный ребятами, он видел, как его велосипед, подпрыгивая, катит по зеленому дерновому откосу к реке прямо на женщину с желтыми, почти оранжевыми ведрами. Женщина уклонилась, как-то неспешно повернувшись, и велосипед влетел в реку, весь в брызгах...
...По всей Неве сплетались, пожирали друг друга синие и коричневые ужи. Их тела блестели на солнце, а их борьба поднимала пену.
"Интересно все-таки, как Оноре перепрыгнул ограждение - наверное, оттолкнулся сразу двумя ногами. Потом сгруппировался и как на лыжах поехал. В точке, где купол сверкает, словно соприкасается с солнцем, оттолкнулся и полетел".
Васька смотрел вокруг глазами птицы, усевшейся на плечо Христу.
В Шарлоттенбурге из каждого окна были вывешены белые флаги. Флаги были большие. Глаженые.
Васька потряс головой, перевел взгляд на ротонду, или, как все говорят в Ленинграде, - вышку Исаакиевского собора. Вышка несла крест над Васькиной головой.
"Вот где флаг вешать надо, - подумал Васька.
– Кумач победы. Пока солдат домой не пришел - еще не победа. Это для народа победа. А солдат домой идет. Скатывается с крутой горы. Он ведь и сорваться может - с такой вершины. Оноре сорвался. Он, наверное, Прагу освобождал. Девушки его на руках несли. Целовали. Усыпали цветами. А он, вундеркинд, небось кланялся. Ножкой шаркал".
Васька представил Прагу Девятого мая. Золото купола выгнулось чашей стало золотом неба. Васька видел, как девушки и молодые женщины с круглыми от счастья лицами несли на руках Оноре. У Оноре глаза такие детские... На повторение подобного счастья можно надеяться, только поверив в рай. Недаром говорили потом: "Кто из молодых освобождал Прагу - все веселились".
А девушки уходили - уносили Оноре.
Там было и Васькино место. Там были и Васькины букеты.
– Оноре!
– закричал Васька.
– Не оставляй меня. Я сейчас.
– Молодой человек!
– Кто-то схватил его. Васька оттолкнул чужие руки. Но их становилось все больше. Они вцеплялись в пиджак, даже в брюки.
– Оноре!
– кричал Васька. Но Оноре уже растаял. Улетел, раскинув руки с длинными, как маховые перья, пальцами.
Впоследствии Васька напишет картину, где Оноре летит-планирует, распластав руки-крылья. Белый, как алебастр, во всем солдатском, в сапогах кирзовых. Позади него на зеленой сырой земле стоят надгробия - гипсовые солдаты, каждый на своем холмике. Один с трубой. Остальные с оружием. И сквозь полупрозрачную землю проступают остовы городов. А на самом переднем плане, как бы смазывая все, ведь память эта не ее, а художника, качается на качелях девочка в красном. И смотрит на нее шалая коза с полным выменем.
Васька стоял, прижатый к вышке спиной. Его держали. Первым он разглядел мальчишку в ушитой пилотке. Мальчишка брызгал на него слезами, бил бледным кулаком по животу и кричал:
– Если пьяный - дома сиди. Чего людей-то пугаешь?
– Молодой человек.
– Ваську тянул старик с седыми зеленоватыми волосами, слипшимися на лобастом черепе.
– Не нужно, - говорил старик, словно дул на горячее.
– Не нужно. Я вас прошу, пойдемте со мной. Пойдемте, я вас прошу.
Старик повел вялого Ваську на спиральную железную лестницу. Встречные уступали им дорогу, прижимаясь к столбу.
– Хочется посмотреть сверху вниз?
– спрашивал Васька.
– А есть среди вас птички?
– Он смеялся, перевешиваясь через перила, словно освобождая желудок, и говорил, морщась: - Нет среди вас птичек.
Встречные терпеливо молчали, им не нужно было оправдываться, их вело наверх здоровое любопытство, здоровая боязнь высоты и здоровое знание, что летать они не умеют, что неумение это заложено в человеке как качество фундаментальное, от которого простираются другие качества, помельче и послабее.
На круговой площадке с широкой каменной балюстрадой и бронзовыми статуями святых старик остановился, выпустил Васькину руку и прислонился к мрамору между окон.
– Недавно молодой человек бросился сверху, с купола. Демобилизованный вашего возраста. Я видел, как вы наклонились над ограждением.
– Старик проглотил слюну, морщинистая шея его была тонкой и хрупкой, зеленоватые волосы вздыбились, образовав вокруг головы сияние.
– Я напишу летящего солдата.
– Солдат должен лететь только вверх!
– сказал Васька и сурово уставился в пространство перед собой.
Сердце, предвосхищая удар о кровельное железо, замирало. Дыхание останавливалось. Мозг, разрастаясь в гневе, командовал сердцу - жить.
– Оноре бросился. Оноре Скворцов. Мой друг. Вот такой парень! Васька сунул старику под нос кулак с оттопыренным большим пальцем.
– Икар.
На Ваську и старика падали крупные капли - влага конденсировалась, соприкасаясь с золотым железом.
Старик снова потянул Ваську за руку.
– Пойдемте. Я тут близко живу. Чаю заварим.
И, пока они спускались тоже по винтовой, но уже каменной лестнице, просторно-гулкой, старик все твердил: "Чаю заварим".
Навстречу им лезли крикливые школьники, жесткоглазые и честолюбивые.
Старик затащил Ваську к маятнику Фуко.
– Вы, конечно, уверены, что Земля круглая. И я уверен. И всякий раз сомневаюсь.
– Старик взял тонкий бамбук, подтянул маятник и пустил его по черте.
Вспоротый тросом воздух чуть слышно пофыркивал.
"С кем же он ходил сюда в первый раз? И как это было прекрасно слушать соборное эхо!"
У мозаичных икон стояли леса. На стенах темнели сырые пятна.