Чтение онлайн

Он помнил. Но это осталось позади. А мир приветствовал его. Он помнил, что есть миры куда более могущественные. И помнил о них, о свирепых монстрах оттуда… Но этот мир приветствовал его! Он был король, и его раздувало гордостью, и он не должен бояться.

Здесь книга выступила в своем подлинном обличье. Он вошел в нее, как в дом, стены которого простерлись ввысь до бесконечности. Отсюда он увидел все свое земное могущество, и спесь одолела его. Кто на земле может сравниться с ним?!

Он упивался торжеством. Он хохотал над теми, кто мнил себя царями там, внизу. Он даже видел их всех. Они дрожали перед ним, они были раздавлены, а он был снисходителен и щедр к ним. Он их прощал и делал милостивый знак. А они торопились пасть перед ним ниц.

И перламутровый зной овевал его. Зной этот становился жарче. Жарче и жарче, нагнетался жар со всех сторон, и этот горделиво поворачивался, чтобы горячо поддувало и слева, и справа, он наслаждался обжигающим дыханием…

Он слишком поздно понял, что жар становится угрозой. Здесь ведь все другое, время просто стало черным — враз, как упало — никакого блеска, просто смерть.

И он завизжал в ужасе, так, как не слыхано никем. Кто бы услышал, подумал, что визжит так зверь из бездны, — но тому до того зверя было далеко, он кинулся, пространство чудовищно выгнулось, лопнуло, он выпал.

Он упал наземь в своем подвале, без сил, но уцелел. Хитон его дымился, во многих местах был прожжен. Но тот не ощущал ожогов, он ничего не ощущал, кроме того, что спасся, цел, и это животное счастье бьшо таким же, как только что гордость всесилия… а может, еще сильнее.

Остаться в живых — вот, оказывается, что главное.

Приподнявшись на локтях, он перевернулся на спину. Глаза его были закрыты, он глубоко, часто дышал. Потом он открыл глаза.

Свечи догорали, их свет опал, сгущалась мгла. В полумраке безмолвно скалился череп.

И вот тогда того стала трясти дрожь. Он старался унять ее, сжимал зубы, но они не слушались, колотились друг . о друга, и ему пришлось вновь смежить веки. Он почувствовал, что обессилел, словно из него разом высосали кровь. Он понял, что не знал прежде, что это такое — дыхание бездны.

Федор Матвеевич по старой деревенской привычке просыпался рано. Открывал глаза — и больше не уснуть.

Он не любил торопиться по утрам. Не спеша вставал, кипятил чай, курил… Глядел в окошко. С годами это время дня стало казаться ему самым лучшим, спокойным и ясным; часто он просто выходил погулять в лес.

Вот и сегодня он проснулся в половине седьмого и так же попил чайку, взял сигарету и вышел на крыльцо.

Было тихо, хотя уже стоял рассвет. Прохладно, ни ветерка, ни облачка — а небо такое ясное, каким оно было разве что в детстве, в деревне — там оно почему-то совсем другое, не такое, как здесь…

И эту тишину нарушил шум мотора. Машина приближалась. Слух старого шофера легко разобрал звук жигулевского движка. Федор Матвеевич усмехнулся одними губами и покатал сигарету в пальцах.

Бежевая старенькая “пятерка” остановилась у ворот. Из нее выбрался довольный, бодрый и свежий Лев Евгеньевич Огарков.

— Приветствую, Федор Матвеевич! — весело крикнул он, и пес заволновался, загремел цепью.

— День добрый, — чуть помедлив, отозвался Логинов. Лев Евгеньевич уже шел по песчаной тропинке. Федор Матвеевич спустился с крыльца.

— Приветствую, — повторил Огарков, но уже по-другому, скоро и деловито. Утро кончилось. Федор Матвеевич улыбнулся этому.

Лев Евгеньевич осмотрелся цепко, уверенно.

— Хорошо у вас, Федор Матвеевич, — отметил он, — аккуратно, порядок!

Старик кивнул и прикурил, бережливо спрятав спичку в коробок.

— Да. — Он тоже огляделся. — Пришлось потрудиться… Я тут уж пятый год. До меня сторожа здесь менялись — полгода, год… Разруха была страшная. Первое лето я только тем и занимался, что все в порядок приводил. Дом подремонтировал, баню… И все подручными средствами, ни копейки садовой не потратил. Да и своей самую малость. С умом ведь если делать, все можно найти! Баня — вот эта самая, — правду сказать, не баня была, а помойка. Я потихоньку все вычистил, потом печку взялся ремонтировать…

Огарков рассеянно слушал этот рассказ, кивал, сам же озирался по сторонам. А Федор Матвеевич вдохновился, распрямился даже, голос зазвучал громко.

— …мне так в молодости, в деревне еще, доводилось печнику помогать. Ну и тут, думаю: попробую-ка, чем черт не шутит. Взялся. Кирпичный бой поискал, а кто ищет, тот и в самом деле всегда найдет. Вот и я нашел, отсортировал… А один камень вообще такой нашел! Размером где-то с три кирпича. Гранитный, что ли. И герб какой-то на нем высечен, такой круглый рисунок, вроде как в самом деле старинный герб… Вот, вы как думаете, откуда такой камень мог тут взяться?

Тот пожал плечами.

— Не знаю. Историков надо спрашивать… Впрочем, думаю, какой-нибудь купчина для особняка своего делал. Под дворянина косил… Но где же, однако, наши нелегалы?

— А они как раз там и есть, в бане. Спят еще, поди. А вы-то, кстати, чего так — ни свет ни заря?

— Не спится, — сознался Огарков. — Не терпится приступить. Посмотреть, что будет.

— А-а… А что, думаете, что-то такое… интересное будет?

Лев Евгеньевич покивал головой глубоко, серьезно.

— Думаю, ох и думаю!.. Честно сказать, даже немного боюсь представить себе, что здесь может быть.

— О, вон как.

— Вот именно. С таким коэффициентом, как у нашего друга Александра Палыча… Я, честно говоря, удивляюсь, как он сквозь стены не видит! А тут… Если правду говорить, то страшновато немного. Что может произойти?! Не знаю, право, не знаю.

Тут вдруг дверь баки распахнулась, и явился полусонный Палыч в незастегнутой рубахе и жеваных брюках.

— О! — хрипловато воскликнул он. — Ранние пташки… Не спится?

Он подошел к соратникам и энергично с ними поздоровался.

— Готовы к бою?