Чтение онлайн

— В работе областной партийной организации за истекший период имелись серьезные недостатки и промахи… Бюро обкома и я, как первый секретарь, не сделали всего необходимого…

Привычные фразы текли плавно. Непроницаемое в своей уверенности лицо порозовело от скрытого волнения. Большая, чем обычно, окаменелость чувствовалась в затылке, слегка откинутом, как бы обремененном делами особого значения и сугубой ответственности. Самокритичное вступление было сделано, и с хорошо отработанной округлостью переходов он приступил к основной части отчета.

— Однако, если проанализировать глубинную тенденцию развития…

Он говорил о том, как город руин превратился в город заводов, как на реке, где пылали разбомбленные суда, поднимается гидростанция, как на землях, выжженных войной, вырастают колхозы-миллионеры. Удивляя памятью, он сыпал:

— Генеральная линия на индустриализацию характеризуется следующими цифрами… Размещение производственных мощностей определяется такими цифровыми данными…

Шеренги цифр ложились ряд за рядом, труднопробиваемые, как линия Маннергейма.

Он был носителем тех дел, о которых рассказывал, и, поднятый ими, чувствовал себя неуязвимым. Мелочная стихия тяжелого дня пленума обкома плескалась где-то внизу и в прошлом.

Сперва все слушали напряженно, словно ждали чего-то, о чем-то спрашивали и Бликина и самих себя. Но вот двое за столом переглянулись, перемолвились. Кто-то пожал плечом. Кто-то начал машинально чертить. Лишь зоркий взгляд Вальгана уловил, как постепенно начало нарастать несоответствие между приподнятостью Бликина и деловитым спокойствием тех, перед которыми он отчитывался. Казалось, чем торжественнее лицо Бликина, тем будничнее становятся те, кто сидит за столом. Один из секретарей повернул к председателю очень бледное, твердое лицо и сказал коротко и суховато:

— Цифровой материал всем присутствующим известен. Не стоит тратить времени.

Другой, сидевший у самого края стола, поднял узкую ладонь и произнес, защищая:

— Нет! Пускай говорит, что считает нужным. Не каждый день такой разговор! Не будем мешать.

Минутная размолвка вклинилась в плавную речь Бликина. От неожиданности он сбился. Произошла короткая заминка. Он зашелестел бумагами, как бы ища в них тот поток, который неосторожно прервали.

— В ближайшее пятилетие наши мощности должны резко возрасти за счет гидроэнергии. К строительству плотины мы приступили в этом году. — Подъем, утраченный на минуту, вернулся к нему, голос стал по-прежнему полнозвучен. — Мы должны взять те десять миллиардов кубометров воды, которые пока бесполезно сбрасываются в океан.

Председательствующий повернулся к Бликину всем своим крепким подвижным телом.

— Это все мы знаем! Скажите-ка лучше, что там у вас варят-жарят?

— Как что варят-жарят?

— Обыкновенно! Чем кормят рабочих на строительстве плотины?

— Мясом. Картошкой… — Внезапно приземленный, Бликин еще не мог опомниться.

— Мяса-то, пожалуй, пока маловато. Картошки побольше. А на чем ее жарят?

— На масле.

— А может, на маргарине? Или на воде? «Сбивают же мелочами», — досадуя и удивляясь, подумал Бликин.

Но он прошел крепкую школу, он знал себе цену, он был не из тех, кто теряется от нескольких реплик.

— Я хотел перейти к вопросам сельского хозяйства последовательно, но, если вы считаете нужным, могу и перестроиться. Могу начать с того, как обстоит в колхозах области с производством масла, мяса, картофеля.

В прежнем ровном и приподнятом тоне он рассказывал об успехах колхозов, о новых совхозах, об увеличении посевных площадей.

— Картофеля убрали в два раза больше, чем в прошлом году. Сдано государству…

— А сколько похоронили? — опять «приземлили» его, перебив на полуслове. — Сколько осталось в земле?

Бликин умолк. Многолетний опыт подсказал: его не случайно сбивают мелочами. Нет. Его ловят на мелочах!

Это, очевидно, не случайность, а линия, еще не ясная ему, но преднамеренная.

Затылок его утратил привычную окаменелость. Голова то поворачивалась к столу, то склонялась к бумагам. Еще стойко, но без прежнего подъема он продолжал:

— Трудности с уборкой были, как всегда, но они не помешали нам решить картофельную проблему. Решена также в области и зерновая проблема. Урожаи за последние три года…

Он снова воздвигал из цифр и укрепления и постаменты. Он постепенно поднимался по ним к той высоте, с которой его раз за разом приземляли. И снова председательствующий прервал его:

— Вы называете цифры. Непонятно, что это за урожаи — на корню или в амбаре? На корню? Э! На корню урожай еще не урожай! Вот был я у вас в позапрошлом, высокоурожайном году. Всюду под открытым небом бунты зерна. Еду — чую: что такое? Как подует ветер, так пахнет солодом. Подъезжаю. Осень, дождь, черная земля, а по краям бунтов майское кольцо — зелень! Проросла пшеничка, как в мае месяце. Берешь лопату, копнешь, — председательствующий встал и точным, умелым жестом показал, как берет лопату, копает, — глядишь, в кошму сплелось зерно корнями! Половина бунтов пропала! Вот он, ваш урожай на корню!

Не только щеки, но лоб, подбородок, нос Бликина залило нездоровой, лиловатой краснотой. Потери во время уборки были везде. И всегда называли цифры урожаев на корню. Почему же теперь от Бликина требовали амбарного урожая? Преднамеренная придирка? За что? Почему? Ровный, вышколенный голос дрогнул от тревоги и недоумения:

— Не один же я ориентируюсь на эти данные!

— А я не об одном вас и говорю. Плохо убираем. Четверть, а то и треть урожая оставляем в полях. А по-том подсчитываем «урожай на корню»! И твердим: «Зерновая проблема решена!»

Горечь слов относилась не только к Бликину. Но от этого ему стало еще тревожнее. Да, так было. Да, терялись при уборке тысячи центнеров зерна. Да, пропадал под снегом неубранный картофель на тысячах гектаров. Об этом знали, но сознательно умалчивали. Зачем тревожить и будоражить, если причины горестного явления коренятся во многих трудностях войны и послевоенных лет? Под покровом этих причин само явление становилось секретным, затаенным, небезопасным. И вдруг молчаливый сговор дерзко нарушен! И вдруг именно это секретное вырвано из глубин и всем напоказ обнажено, Бликину стало страшно уж не за себя: испугала сама несекретность фактов, их обнаженность. Тревога за себя перерастала в тревогу за окружающее.