Белые волки
Шрифт:
рается стачечный комитет. Телеграммы по
линии. Немедленно устанавливается связь с
рабочими всех предприятий города. Насту-
пление одной сплоченной массой. Наши тре-
бования: немедленное освобождение аресто-
ванных товарищей, независимые больничные
кассы, свободные профсоюзы, восстановле-
арестованы. Их пытают, расстреливают. Наши
экономические требования считаются проти-
воправительственным выступлением, бунтом
и жестоко караются. Делегаты, посланные
заявить и отстаивать наши требования, аресто-
ваны и теперь, может быть, уже расстреляны.
Товарищи, мы испытали все средства, чтобы
мирным путем добиться улучшения своего
положения. На нашем голоде, нашем разо-
рении буржуазия справляет свой сытый
праздник!
Обожгло груди. Засверкали гневом глаза.
Сжались в кулаки твердые железные пальцы.
— Довольно терпеть!
— Стыдно молчать!
— Позор за гибнущих товарищей!
Опять энергичный короткий взмах руки.
— Товарищи! В наших руках последнее
средство —забастовка. Немедленно выби-
рается стачечный комитет. Телеграммы по
линии. Немедленно устанавливается связь с
рабочими всех предприятий города. Насту-
пление одной сплоченной массой. Наши тре-
бования: немедленное освобождение аресто-
ванных товарищей, независимые больничные
кассы, свободные профсоюзы, восстановле-
ние восьмичасового рабочего дня, увеличе-
ние расценок. Товарищи, терять нам нечего,
а добиться мы можем многого, если будем
держаться стойко, все как один!..
Забастовка была назначена на двенадцать
часов следующего дня.
Зловеще прогудел гудок. Густая черная
лавина хлынула со двора мастерских.
— Казаки, казаки!
Загремели выстрелы. Стоны, проклятия.
— Палачи, убийцы!
Хлынули назад. С шумом захлопнулись
тяжелые ворота мастерских. И у ворот —
двенадцать трупов.
По город}' ходили патрули. А по ночам
по железнодорожному поселку метались гру-
зовики. Останавливались у маленьких закоп-
ченых домишек, выводили оттуда людей в
черных засаленных блузах или кожаных
куртках и увозили в город.
На рассвете, в час, когда утомленные
грузовики отдыхали в широких гаражах, к
домику молотобойца из депо Ивана Кузне-
цова подошел высокий человек с густой
черной бородой.
Тихо стукнул в окно.
Изнутри к стеклу прилип широкий бри-
тый подбородок. В испуге метнулся назад.
Хлопнула калитка.
— Алексей? Ты? Ты? Жив?
Старые товарищи крепко обнялись, расце-
ловались. Кузнецов не верил своим глазам. В ра-
достном изумлении хлопал себя по коленам,
ходил по комнате, садился, опять ходил.
— Ах, братец мой, да как же это ты, а?
Смотри, и борода!
Петрухин улыбался радости товарища.
— Ну, как у вас, рассказывай.
Кузнецов нахмурился.
— Скверно, брат Алексей, совсем скверно.
Все разгромили. Про забастовку слыхал? Нет?
Ну, вот... Двенадцать на месте убито. Трупы
похоронить не дали, ночью где-то закопали.
Потом полдела еще замели, восьмерых у
новых мастерских расстреляли, у ям. Знаешь?
Петрухин молча кивнул.
— После два -три завода забастовали
было, бросили. Поддержки нет, спайки нет по
заводам. Профсоюзы бессильны, задавлены,
разрушены. Пропало все.
— Кто-нибудь остался еще?
— Остались еще. У нас в депо —Буторин>
Коростелев, Семенов Николай, Котлов, Щеп-
кин. В мастерских еще есть.
— Что думают?
— Что думают? Которые раньше против
большевиков шли, все большевиками стали.
Поняли, где правда. На своей шкуре испы-
тали. Плачут теперь, да не воротишь. Мень-
шевики все на своего министра труда ссы-
лались, после расстрелов и они замолчали.
Все большевики, все.
— Тебя не трогают?
— Пока нет.
— Слежки нет?
— Не замечал.
Надо с товарищами повидаться. Как
устроить?
— Устроим.
От железнодорожного поселка к Иртышу
узкая тропинка. Вечером по тропинке по
одному, по два и по три шли рабочие.
На плечах удилища, в руках жестяные чай-
ники.
· Из маленьких закопченых домишек вы-
совывались люди.
— На рыбалку, што ль?
— Бабы ухи захотели.
— А-а. В добрый час!
Расселись по берегу одинокими фигурами,
закинули удочки...
Ночью с того берега приплыла лодка.
Высокий человек выскочил на берег. Ра-
достно сгрудились вокруг Петрухина, жали
руки, расспрашивали. Говорили всю ночь.
А когда на востоке засветлелось небо и
легкой рябью затрепетали по реке отблески
занимавшейся зари, Петрухин вскочил в лодку
и поплыл на тот берег.
Арсенал на обрыве. Внизу мутно пле-
щется река. Налево — город, направо — стан-
ция, сзади — поле. По крутому обрыву ходит
часовой. Устал. Остановился, слушает шо-