Беглец
Шрифт:
Виталий Сергеевич, улыбаясь, протянул ей рисунок.
– Счастье!
– Да, счастье...
– Юливанна взяла рисунок, посмотрела на бугор.
– Я повешу его под тентом, чтобы видеть каждую минуту...
– Голос ее вдруг надломился и как-то странно зазвенел.
– И помнить, какое оно короткое. Куцее.
– Юля!
– с упреком сказал Виталий Сергеевич.
– Ты хочешь только одного: чтобы я об этом не говорила. Хорошо, не буду... Бедный мой страус! Ты все еще надеешься, что все само собой уладится, образуется. Ничто не делается само собой...
Почему-то у обоих испортилось настроение, и они молча пошли домой, но потом Юливанна развеселилась снова, картинку прикрепили к картонке и повесили под тентом. Юливанна начала готовить ужин, а Виталий Сергеевич, не дожидаясь ужина, достал бутылку с коньяком и выпил, потом еще и еще. Юливанна не сердилась и не кричала, только озабоченно на него посматривала. Виталий Сергеевич совсем не упился и не стал ругаться, а становился все молчаливее и задумчивее. Они собрались ужинать, и Юрка ушел домой. Юрка несколько дней ломал голову и никак не мог придумать, что бы такое сделать, чтобы им было хорошо и они обрадовались. А потом вспомнил, как однажды Юливанна, смеясь, пожаловалась:
– Что ото такое - живем у самого моря, а рыбу едим только из консервной банки!
– "Жил старик со своею старухой у самого синего моря..." - сказал Виталий Сергеевич.
– Ну уж, пожалуйста! Я совсем не старуха, и ты не старик. И мне не нужна золотая рыбка. Обыкновенная. Хоть такусенькая. Чтобы можно было зажарить и съесть.
Виталий Сергеевич ездил с дедом и папкой в Окуневку (у папки там знакомые рыбаки). Юрку они тоже взяли с собой. Съездили зря. Фелюги ходили впустую, кефаль ушла от берегов, и рыбаки "загорали" в бараке: кто читал, а кто играл в карты. На каравы* даже не поднимались - при свежей волне кефаль к берегу не подойдет.
_______________
* Вышки, с которых наблюдают за ходом рыбы.
Теперь Юрка вспомнил об этом разговоре, и они со Славкой решили сделать Юливанне и Виталию Сергеевичу подарок - наловить кошелку рыбы, ну, хоть не целую кошелку, половину, прийти и сказать: "Вы хотели рыбки. Вот!"
И тут как раз так совпало, что папка собрался ехать в город, к своей матери, а их, ребят, бабушке, мамка побоялась отпускать его одного, чтобы он там не напился и чего-нибудь не натворил, они поехали вместе и взяли с собой Ленку, так что ребята остались одни, сами себе хозяева - иди куда хочешь, делай что хочешь. Никто не заругает и не скажет: "Ты бы лучше..."
Подушка попала Юрке в затылок. Набита она не пухом, а перьями, перья давно свалялись в тугой тяжелый ком, и если ею стукнуть по носу, не обрадуешься. Но подушка стукнула по затылку, не очень больно, и Юрка притворился, будто он даже не проснулся, потому что это была артподготовка, за ней всегда следовала атака. И сейчас же Славка закричал:
– Вперед! За Родину!
Они навалились на Юрку оба сразу - Славка на плечи, Митька на ноги. Юрка изогнулся дугой, стряхнул Славку и подмял под себя, потом подтянул Митьку и прижал его тоже.
– Хенде хох!
– закричал он, как, по рассказам отца, кричали немцы.
Юрка легко побеждал, когда они играли. Вот если Славка озлится, побелеет, весь затрясется и, как слепой, кидается в драку, тогда хуже. Но дрались они редко, очень редко. Почти никогда. А про Митьку что и говорить, - ему всего шесть лет, к тому же он проснулся сейчас только наполовину, и если его оставить, он тут же заснет.
Так начиналось каждое утро - кто первый просыпался, тот шел в атаку. Но сегодня баловаться было некогда - на скалу надо поспеть до восхода. Славка взял клеенчатую сумку, а Юрка толкнул Митьку на топчан, накрыл с головой одеялом и достал приготовленные с вечера вилы. Между зубьями вил в несколько рядов натянута проволока, чтобы вернее поддевать и чтобы крабам было во что вцепляться. Кроме рыбы, Юрка решил наловить и крабов. Виталий Сергеевич сказал, что в Черном море съедобных крабов нет, есть только на Дальнем Востоке. Но они же ели! И сколько раз... Вот он и докажет.
Бугор они обогнули стороной. Может, там еще спали, а может, Виталий Сергеевич уже сидел за столом, увидел бы их и спросил, куда они собрались в такую рань, они бы, конечно, проговорились, а что это за подарок, если про него знают заранее.
Межа между огородом и ячменным клином упиралась в проселок. По нему никто не ездил - да и кому тут ездить?
– но его перепахали. Зачем неизвестно. Сенька-Ангел и перепахивал, а когда его спросили, что он делает, сердито сказал:
– Козла дою...
Может, перепахивали, чтобы к кукурузе не ходили? Но все равно кукурузное поле одной стороной выходит на шоссе, да и кукурузы там совсем не видно за бурьяном, который поднялся Юрке выше пояса. Ее который год уже сеют, и она каждый раз пропадает. Потому что нет воды. Солнце жжет, а дождей летом не бывает. Бурьян и тот через какую неделю высохнет, останутся торчать одни желтые будылья.
По проселку много ближе, но там скирцы, и по вздыбленным лемехами пластам трудно идти, и они свернули прямиком к морю. Сейчас же за дорогой песчаная полоса, поросшая редкими пучками жесткой колючей осоки, а потом голый песок, выглаженный волнами.
Но сначала они подошли к своему гнезду. Гнездо - морского куличка, но они его нашли и считали своим. Каждый раз, проходя, они проверяли, сколько там яичек и вылупились ли птенцы. Вчера яичек было пять, а сегодня уже только два и три птенчика. Малюсенькие, жалкие. Без перьев, только чуть покрытые редким пухом. И головастые. У них были даже не головы, а просто большущие разинутые рты с глазами... Они задирали разинутые рты кверху и пищали.
– Давай их покормим, - сказал Славка.
– Чем, хлебом? Это же не куры...
– Мух наловим, червяков...
– Потом...
Куличок метался в нескольких шагах и пронзительно кричал, а как только они двинулись, припал к земле и побежал перед ними, тряся хвостиком, трепеща крылышками и всячески показывая, что он изнемог и догнать его ничего не стоит. Хорошо бы притвориться, что они за ним охотятся и что куличок их обманул, а потом опять подойти к гнезду, но они решили прийти потом и поиграть с куличком. По мокрому песку легко идти, он твердый, как пол. Только и всего, что слабый отпечаток сандалий сейчас же заливает водой. Море у берега остекленело - не шелохнется, не плеснет. В погожие дни перед восходом всегда так: береговой бриз уже затих, а морской еще не поднялся. Юрка оглянулся на бугор, окутанный розовым дымом цветущего тамариска, и увидел, что сзади плетется Митька.