Чтение онлайн

— Я кое с кем успел повидаться, потолковать — Лавровский с явным удовольствием потягивал душистый чай. — Да, один из лучших китайских сортов… Дали мне кое-какие бумаги интересные почитать…

Малинин не стал спрашивать, как ему это удалось. Он догадывался, что Лавровский вхож к кому-то из доверенных сотрудников генерал-губернатора. Вообще у Алексея порой оказывались самые неожиданные знакомства. Понятно, что репортёру приходится общаться с сотнями людей из разных слоёв общества — от дворников до министров. Но тут было нечто другое. Когда-то он пытался интересоваться — кто, да что. Но на это Алексей всегда отвечал: "Нашел — молчи, украл — молчи, потерял — молчи. Так меня в юности добрые люди учили". Честно говоря, иногда, Сергей завидовал товарищу, прошлое которого скрывала пелена тумана. И явно скрывала какую-то тайну. А у него самого все банально — сын разорившегося московского купца, окончил курс университета, не сложившаяся служба в полиции…

— Так вот при обыске в кармане сюртука Терентьева был обнаружен мартовский выпуск газеты "Народная воля"…

— Да он читать-то хоть умеет?

— А чёрт его знает. Но главное и самое неприятное в другом. В штиблете под подкладкой нашли четвертушку плотной бумаги, на которой при нагревании над свечёй проступил вот такой текст… Подожди, сейчас вспомню… Сам понимаешь, переписывать мне никто дозволить не мог… Вот, слушай: "Герман! Податель сего письма человек проверенный. В февральском фейерверке есть и его заслуга — гостинцы Степану для Александра Николаевича передал он. У него имеются мысли как Мопсу должок вернуть".

Малинин нахмурился. Он служил помощником не у какого-нибудь захудалого адвокатишки, а у самого Федора Никифоровича Плевако и, разумеется, был в курсе всех громких политических судебных процессов последних лет. Поэтому понял, что Герман, скорее всего, известный на всю Россию революционер Лопатин, который, был такой слух, недавно бежал из ссылки. Февральский фейерверк — взрыв в Зимнем дворце, устроенный в феврале прошлого года народовольцами. Один из них, видимо тот самый Степан, о котором упоминалось в записке, по подложному паспорту устроился во дворец плотником и сумел пронести туда около двух пудов динамита. Да, гостинцы отменные! Александр Николаевич — убитый в марте император Александр II. Ну и Мопс — ныне царствующий Александр Ш, которому ещё в детстве дали такое прозвище.

— А не зря ли мы с тобой во всё это впутались? — задумчиво произнес Малинин.

— Может быть и так… Но когда лошадь заскакала на старте ты же не побежишь в кассу — отдайте деньги обратно, я передумал.

— Конечно. К тому же я точно уверен, никакой Терентьев не бомбист. К ним идут недоучившиеся местечковые евреи, истеричные курсистки, неудачники… А тут…

— Осаживай, мой друг, осаживай — не в зале суда. Давай по существу. Как твой Федор Никифорович говорит — прежде всего, необходимо установить кому это выгодно.

— Боюсь, Лёша, что в данном случае классическая схема не подойдет. Слишком много заинтересованных лиц получается. Во-первых, владельцы лошадей, записанных на Большой Московский приз. Ведь, если поедет Терентьев на Грозной им не только первого, но и второго места не видать — всех за "флагом" оставит.

— Ну, это ты, хватил. Долгоруковский приз Грозная возьмет вне конкуренции. А вот на Большом Московском ей и делать нечего — не для неё компания. Там воронцовский Свет первым будет. Да и "флаг" в этом призе установлен 12 секунд. Малютинский Летучий от Света отстанет на 2–3 секунды, не более… Извини, отвлекся.

— Во-вторых, обиженные Колюбакиным или беговым обществом. Это и наездники, лишенные права выступать и любители, не прошедшие в действительные члены.

— Да, среди тех, кого при баллотировке "на вороных прокатили" есть несколько таких тузов! Для них Колюбакин если и не шестёрка, то валет, да и то не козырной.

— Поэтому надо начать поиск с того, кто мог подложить письмо. А когда, и где человек снимает обувь?

Немного поспорив, согласились, что искать супостата надо дома у Терентьева, — то есть на колюбановской конюшне, в "грузинах" — любимой бане всех московских наездников, и… среди хипесниц.

На "картавом" — блатном жаргоне, который они оба хорошо знали, хипесом назывались преступления, совершаемые при помощи женщин. Пока кавалер наслаждался ласками своей случайной обольстительницы, её напарник, спрятавшийся заранее в другой комнате, чистил карманы незадачливого любовника. А если можно вытащить, то и подложить немудрено. В последнее время хипесники нет-нет, да и наведывались в Первопрестольную из Варшавы, Риги, Одессы. Терентьев для них был клиент подходящий — "ходок" известный.

К столу подошёл Кузьма.

— Ещё чего-нибудь не угодно-с?

— Яичницу с ветчиной, — решительно сказал Малинин, покосившись на товарища.

Тот одобрительно кивнул:

— Мне тоже. И, скажи-ка, Кузьма, что, Мишка Терентьев грамотный?

— А то! Михал Василич всегда газету спрашивает. Только редко он к нам заглядывает. Они все больше с Пал Алексеичем то в "Яр", то в "Стрельну"…

Кузьма был словоохотлив. Он знал, что Лавровский репортёр "Московского листка" и за интересные сведения всегда даст гривенник, другой.

— А знаете, что у них случилось? Заарестовали Михал Василича!

— Это уже не новость.

— А знаете из-за чего? — Кузьме очень не хотелось упускать гонорар. — Из-за любовницы новой. Настоящую барыню он себе завел, а муж видать узнал.

— Барыню? — хитро прищурился Лавровский. — А ты-то, откуда знаешь?

— Пал Алексеич рассказывал.

— Тебе? Ну, ты, братец, хватил. Не поверю, чтобы Чернов с тобой лясы точил.

— Почему со мной? Хозяину рассказывал, а я случайно услышал. Видел, говорит, я эту Мишкину графиню. В ней, дескать, пудов шесть, как в замоскворецкой купчихе.

Когда вышли из "Перепутья", Лавровский спросил:

— Твой приятель, по-прежнему, в сыскном? Тогда езжай туда, поинтересуйся, кто из хипесников сейчас в Москве гастролирует и есть ли среди "кошек" похожие на замоскворецких купчих? А я на колюбакинскую конюшню и малютинскую дачу. Надо у Павла Алексеевича Чернова о "графине" расспросить. Потом в редакцию… Держи на расходы…

— С утра на ипподроме будешь?

— Да, на проездке. Там и увидимся.