Чтение онлайн

Но девочка была не промах и аванс с них уже получила, а когда хорошо подопьёшь, то и утонуть можно без проблем. Вообще-то, если к ней внимательней приглядеться, то можно понять, что утопленников будет четыре, а она выплывет, такое на воде не тонет.

Отойдя метров на триста от деревни, они соорудили и развели такое кострище, что можно было зажарить быка. Надсадно заверещал магнитофон, изрыгая клятвы любви к богам и к маме, в точности повторяя те же обороты речи, что и гуляки. Иначе и быть не могло, другого они бы и не поняли. Не спеша, откупоривали бутылки, совсем не торопясь топить друг друга.

Гулянье удалось на славу – с дракой и блевотиной. Вот только возвращаясь обратно, злые и с головной болью, они никак не могли вспомнить надо ли доплачивать красавице, или это она им должна осталась, но, судя по тому, что она не утоплена, доплатить надо, хмуро решили они. И даже мостик доламывать им расхотелось.

Минька вырос в порядочном и вполне мирном лесу, вдалеке от железных дорог, паровозов, машин и прочей чертовщины. Здесь, в его любимой глухомани, если не заломает медведь, не сожрут волки, не захлестнет лесиной, не заведёт в болото леший, люди доживали и до ста лет (если ещё не снесёт в половодье вместе с избой). Правда, везло не многим.

В посёлке на триста человек всего один такой, но и он покусанный волками, а в память о встрече с Михайло Потапычем, вот уж сорок лет ходит без скальпа. Лесина так же оставила на нём свою отметину: правая, переломленная лесиной нога колесом. Дело было по весне, а докторов близко не было. Деревенская знахарка привязала сломанную ногу к тому, что первое в руки попало, а было это коромысло. Вот нога и срослась колесом.

А так жить можно. Власти почти никакой. Где-то есть в районе управа, но дорога туда только зимой три месяца в году, ехать туда на лошадке шесть дней. Кто туда поедет? Да и оттуда только раз в четыре года к выборам подъедут, бюллетени соберут, и опять четыре года никого. Последнее время браконьеры понудили, но медведи пока сами с ними справляются, да и местные охотники нет-нет кого пришьют.

О демократии читывали в прошлогодних газетах (свежее газет не бывает). Власть здесь всегда советская. Национальный вопрос возникает только по пьяному делу, да и то не по национальному признаку, а боле из-за баб. Бабы тут в основном тунгуски. Что это за нация, никто не знает, так как в России нигде больше такой нации нет, а здесь сохранились как в резервации. Мужики разные – киргизы, русские, даже еврей есть один, но его ещё ни разу не громили, так как кроме него никто не может скотину излечить. Здесь ведь все после лагерей живут. Кто-то горы вспоминает, кто-то гору.

А вообще-то нас трудно понять: кто мы такие и какой нации – все мы смоляне, пыхтяне. Медвежий язык понимаем лучше чем районных лекторов, хотя и они не ушли далеко от медведя. Школа у нас сгорела пятнадцать лет назад, а на новую денег нет. Да и зачем? Все равно выше алкоголика у нас никто не поднимался. А приезжие учителя через пару лет подтягиваются к тому же уровню и начинают рычать как медведи.

И деньги наши никто не принимает, ни один госбанк. В деревне пользуемся ещё «керенками» да «екатеринками». Голодом не живём – грибов, ягод, рыбки, дичи хватает. Вот с водкой напряжёнка, изворачиваемся, кто как может. Мухоморы настаиваем, дурь-траву пьём, багульник нюхаем, да и у каждого своей дури хватает.

Был участковый, тридцать лет правил, а последнее время, как напьются мужики, так нового участкового избирают (все уже перебывали). Да и зачем нам участковый? Все равно закон – тайга.

А по нынешним временам только у нас и жить. Хоть какой-то порядок есть. Коснётся нас цивилизация – тут нам и конец.

Наклонив над тетрадью внука полуседую, полу-лысую голову, дед задумался.

– Ты что, дед, устал что ли? А как мне было на трёх уроках мучаться в школе?!

Деду стало стыдно, и он судорожно стал выводить цифры и подсчитывать какие-то несуразные, запутанные до маразма, задания.

– Вот мы учились: дважды два – четыре, и всё. А тут ведь тоже четыре, а попробуй, докажи. Мозги скрипеть начинают.

– Дед, опять мне тройку поставят за твою писанину. Мало тебя бабушка ругает! И не лезь со своими примитивными доказательствами.

Дед закипал, но терпеливо выводил: «Один плюс один меньше трёх, но больше нуля». Деду так и хотелось написать: «Равно двум», но этого, как раз, и не требовалось. На той неделе он проявил подобную инициативу, так его всей семьёй за оставшиеся кудри таскали да приговаривали (уж, что только не приговаривали). Поносили за то, что в школе на пятёрки учился, и за то, что кандидатскую защитил по самой ненужной специальности.

– Кто же эти программы составлял, если даже с кандидатским стажем непонятно ничего? Первый класс не могу осилить! И кто только вас учит?

Дед проявил решительность и усадил внука за стол. Внук верещал и сопротивлялся как мог, но потом, пообещав рассказать всё бабушке, сел и начал карябать в тетради.

Заскрипела дверь. Пришла бабушка с работы. Дед это понял по скрипу дверей, так как и дверь, и бабушка скрипели совершено одинаково. Внук, с перекошенным от страдания лицом, кинулся к ней и завопил:

– Ба-а-а!!! Он меня тиранит и заставляет самого писать, да ещё и балбесом обзывает!

– Ну, уж это ты зря, – заикнулся дед, но больше ничего не успел сказать. Озверевшая бабка чуть не вцепилась ему в физиономию и закричала :

– Ты что с мальчиком делаешь, ошмёток старый?! Хочешь, чтоб он психом стал?!

За спиной у бабушки довольный внук издевательски хитро глядел на деда. Дед хотел что-то возразить, но, махнув рукой, сел за уроки. «Хоть бы папаша твой пришёл, подменил бы».

Дед всерьёз подумывал податься в бомжи, но по городу уже бродили два бомжа с кандидатскими, и деду было стыдно за них. Но, говорят, стыд не дым. «Придётся податься…». Ему было страшно подумать, что будет во втором классе.

Вспомнил, что еще не читали. Внук, нехотя, с трудом подбирая буквы, читал:

– ТА-НЯ, МИ-ША, РА-МА…

– Что получилось? – спросил дед.

– Масло, – ответил внук.

«Да, в наше время говорили «оконница», а теперь действительно, «РАМА» – масло. Остаётся только на бородинский хлеб намазать».