Басмачи
Шрифт:
Нахмурился начальник:
— Ну, вот видите, как вам верить, если у вас и документов нет. Придется ждать следующего поезда. Как-нибудь туда вас устрою.
— Как же мне ждать, — воскликнул Юсуф, — у меня с собой ни денег, ни провизии!
— Ну, уж это ваше дело, — сказал начальник и, повернувшись, ушел к себе в комнату.
Хотел Юсуф спросить, что случилось с его поездом, да не обернулся начальник, захлопнул дверь и запер на ключ.
Целый день просидел Юсуф на станции.
В степи жарко. Тишина. Все неподвижно.
Земля высохла, потрескалась на солнце, кое-где травка чахлая кустиками, и в ней кузнечики стрекочут. Вокруг ни души. Хочется есть Юсуфу, а особенно пить.
В полдень вышел на платформу старик стрелочник. Шел он с ведерком мазута смазывать семафор.
Попросил у него Юсуф напиться.
Оказалось, вода на станции привозная. Доставляют ее поездом за сто верст. Подвел старик Юсуфа к цистерне. Припал он ртом к крану, пьет, вода теплая, мутная, отдает ржавчиной.
После воды еще больше захотелось есть Юсуфу.
— А что, дедушка, — спросил он, — нет ли тут поблизости селения, где можно хлеба достать?
— Селенья-то, как бы сказать, и нет, — отвечал старик, присаживаясь в тени под цистерной. — А есть аул киргизский, большой, хороший аул.
— Где ж на него дорога? — спросил Юсуф.
— Какая в степи дорога, — усмехнулся стрелочник. — Иди все прямо, на вон тот курган, от кургана возьмешь чуть правее, пройдешь верст пяток, будет пригорок, а с него уж и аул видать. А тебе зачем туда нужно? — спросил он.
— Да вот, — сказал Юсуф, — хочу за хлебом сходить.
— Ой, не ходи, малый, убьют! — сказал старик. — Здесь басмачей полно. Понаехали целыми шайками — никому проходу не дают.
— А как же вы живете? — спросил Юсуф.
— Эх, товарищ, — вздохнул старик. — Житье наше горькое, на станции сидим и то трусимся, а вдруг наедут басмачи.
— А не знаешь ты, — спросил Юсуф, — что с поездом моим случилось?
— Да что с поездом, поезд — ничего, обошлось кое-как, починили помаленьку, только люди перепугались. Ну да теперь он уж далеко ушел — наверстает, — сказал старик и заковылял к семафору.
Еще одну ночь провел Юсуф на станции.
Утром встал, есть хочется до рези в животе.
Сходил узнать про новый поезд — сказали ему, что будет не раньше, как дня через два.
«Ну, — думает, — за два дня тут с голоду пропадешь. Надо сходить в аул — продам шинель, достану хлеба, а к вечеру сюда вернусь, поезда ждать. По-киргизски я хорошо знаю, взять с меня нечего. Если и нарвусь на басмачей, авось, нетронут. Да и после налета на поезд они, верно, смотались подальше».
Расспросил он еще раз про дорогу. Выпил воды, подпоясался потуже. Выломал себе из забора жердочку и пошел степью в сторону аула.
Сначала дорога была рыхлая, песчаная, такая, что нога тонет. И только кое-где торчали из земли, как большие картофелины, розовые гранитные валуны. Потом пошли холмы, балочки, с отвесными, источенными ветром краями, в которых гнездились дикие голуби.
Дошел Юсуф до кургана, взошел на вершину. Обернулся — станция далеко позади и внизу осталась, как лишай выросла на степи, и в обе стороны от нее полотно желтыми полосками расходится. От кургана взял он немного правее, как учил стрелочник, и пошел дальше. Скоро и станция пропала из виду.
Утром итти было легко, а как стало припекать, начал Юсуф уставать. Разморило его жарой, в ногах слабость, после станционной ржавой воды мутит. Идет он, жердочкой подпирается, голодную слюну в сторону сплевывает. Прошел верст десяток, перебрался через крутой овраг, выбрался на другую сторону, глядит — вдалеке пригорок, словно кустарником порос. Отошел еще немного — смотрит, движется кустарник. То был внизу, а теперь поднялся до половины пригорка. Догадался Юсуф, что это не кусты, а овцы.
«Ну, — думает, — надо обойти стадо. А то у пастухов собаки злые, почуют чужого человека — разорвут».
Стал он забирать стороною. Вдруг видит — вынырнули вдали из-за пригорка две точки, маленькие, словно блохи, и скачут в его сторону.
Испугался он, оглянулся, где бы укрыться. Да куда тут спрячешься — везде степь голая, гладкая, как тарелка.
Стал он на месте. «Будь, — думает, — что будет».
А точки приближаются, и видно уже, что это двое верховых, пригнувшись, скачут. Вот уж совсем близко.
Видит Юсуф — скачут прямо на него дикие люди, маленькие, грязные, из-под косматых шапок желтеют рожи скуластые, раскосые. Коней нагайками крестят.
«Эх, — думает Юсуф, — прямо на басмачей нарвался».
Поднял он кверху руки.
— Отдам, — кричит, — все отдам, только живым оставьте!
Скинул он шинель, стащил сапоги, бросил на землю и босиком побежал дальше.
Далеко отбежал Юсуф. Когда скрылись верховые за пригорком, сел на траву, посмотрел на свои голые ноги.
«Ну, — думает, — я еще легко отделался, а то басмачи редко живого отпустят».
И решил Юсуф все-таки продолжать путь.
Солнце уже перевалило за полдень, когда он, наконец, пришел в аул.
Аул был большой. Кривыми рядами лепились серые глиняные мазанки на выгоревшем от солнца бугре. Посреди аула площадь, и на ней лавки и чайханы.
На площади кучки народу. Всюду в воздухе торчат оглобли распряженных повозок, возле них разложены тюки шерсти, овчин, груды глиняных горшков и мисок. В стороне овцы, быки, верблюды и возле них пастухи полудикие, оборванные, из глухой степи — точь-в-точь как те, что повстречал Юсуф по дороге.
В чайханах под навесом сидят люди, пьют жирный киргизский чай, заедают белым пухлым хлебом.