Басмачи

Служил в Ташкенте техником один парень, звали его Юсуф. Был он парень тихий, простоватый, но служил исправно. В то лето проболел Юсуф два месяца лихорадкой, наконец поправился и пришел к себе на службу.

Там ему обрадовались, людей было мало — кто в армии был, а кто на железнодорожной линии.

— Вот, — говорят, — молодец, что пришел. Нам как раз нужно отправить на постройку плотины, на Сыр-Дарью, вагон материалов и провизии. Ты хоть парень смирный, да свой. А дело нехитрое. Мы тебе и документы дадим, и провожатые уже готовы, на станции сидят. Поедешь? — спрашивают.

— Поеду, — говорит Юсуф. — Дело пустяковое.

Сунули ему в руки пачку разных ордеров, мандатов.

Перекинул Юсуф через плечо карабин, к одному боку прицепил наган, к другому ручную гранату, положил в карман документы.

— Прощайте, — говорит. — Сегодня вечером еду.

И не заходя домой, пошел на станцию.

На станции он долго ходил по рельсам, отыскивая свой вагон. Наконец, нашел его далеко в тупике и заглянул в открытую дверь.

Одна половина вагона была занята какими-то ящиками и мешками с мукой.

С другой стороны были нары и загородка, в которой жались с десяток овец.

В вагоне он увидел пятерых человек в военной форме. Видно, это и были провожатые.

Один из них сидел на полу посреди вагона и хлебал что-то из котелка. Другой, стоя на четвереньках возле загородки, бодался с бараном.

Еще двое, обливаясь слезами, выдавливали друг у друга на носах угри. А пятый лежал на нарах и тренькал на балалайке.

«Э-э, да они свойские ребята», — подумал Юсуф, влезая в вагон. — Здорово, товарищи!

— Здорово, — сказали караульщики, не оставляя своих занятий.

— Это вы и есть провожатые? — спросил Юсуф.

Те молча кивнули головами.

— А давно вы здесь сидите?

— Да вот со вчерашнего дня. Как погрузили вагон, так и сидим. Какого-то уполномоченного ждем.

— Все его, халяву, дожидаемся, — поддакнул хлебавший из котелка.

— Я и есть тот уполномоченный, — сказал Юсуф, спокойно усаживаясь на нары.

Вечером к составу, который формировался тут же, на станции, прицепили вагон Юсуфа, и ночью поезд тронулся. Обычно, до места, куда они ехали, было двое суток езды, но теперь поезд шел вот уж третий день, а проехали только треть пути. Подвигались медленно и подолгу стояли на каждой станции.

Часто у паровоза не хватало топлива, и кондуктора заставляли пассажиров пилить на дрова старые шпалы. А то комендант станции задерживал поезд, потому что впереди басмачи разобрали рельсы. [1]

На четвертый день перестали встречаться населенные места и по обеим сторонам дороги залегла жаркая, сухостойная степь.

Станции стояли редко, далеко одна от другой. За весь день проехали только два пролета и остановились на каком-то полустанке. Стояли долго.

Юсуф с товарищами развели тут же, между рельсами, огонь, вскипятили чай и поужинали. А поезд все не двигался, неизвестно почему.

Наконец, вдоль вагонов прошел проводник с фонарем в руках и сказал, что с паровозом неладно, и верно будут стоять всю ночь.

Стали укладываться спать.

Товарищи, как улеглись, сейчас же и захрапели на разные голоса. А Юсуф лежит между ними на нарах, ворочается, никак уснуть не может. В вагоне жара, вонь от овец, духота такая, что виски ломит.

«Дай, — думает Юсуф, — пойду спать на крышу. Все же там прохладнее».

Встал он, снял с гвоздя шинель, вынул из кармана наган, бумажник с документами, сунул все это на нары в изголовье, захватил шинель под руку и тихонько спрыгнул на землю. Хотел Юсуф влезть на свой вагон, да у него вагон простой, товарный, влезть трудно, да и крыша покатая — скатиться можно. А соседний вагон американский, с лесенкой на крышу. Взобрался Юсуф по этой лесенке, разостлал шинель. Попробовал лечь — удобно. С одной стороны перила, с другой труба какая-то — лежишь, как в люльке.

На крыше прохладно, воздух чистый, и со степи ветерок свежий налетает.

А вверху небо темное, темное — чернее степи. И звезды большие, как кружки овечьего сыра.

Юсуф устроился поудобнее, натянул на подбородок полу шинели и в первый раз за свою поездку крепко уснул.

Проснулся он поздно. Солнце уже высоко стояло над степью и было жарко. Открыл Юсуф глаза — видит, случилось с ним что-то странное. Вчера, когда он влезал на крышу, вагон стоял как раз против станции, а теперь торчит перед ним какой-то сарай. Вчера за его вагоном было еще несколько вагонов, а теперь там пусто, и теплушки его — нет. Огляделся вокруг — видит: стоит вагон один, отцепленный, на запасном пути, и поезда нигде не видно.

«Вот так штука, — подумал Юсуф, почесывая затылок. — Это значит, пока я спал, отцепили мой вагон, а другие угнали. Верно басмачи… И чорт меня дернул лезть на эту крышу. Спал бы спокойно в своем вагоне. Теперь придется выкручиваться».

Слез он на землю, накинул на плечи шинель и пошел на станцию.

Станция была маленькая, крашеная изнутри и снаружи серой масляной краской.

Перед нею платформа деревянная, сажень в десять длиною, дальше — стрелки и семафор, а кругом степь, холмы песчаные и нигде ни одного домика.

Вышел на платформу человек в красной шапке, остановился важно возле колокола, куда-то через рельсы смотрит, руки за спиной держит, ключами поигрывает.

Подошел к нему Юсуф, поздоровался, рассказал про свою беду.

— Как же так, — спрашивает начальник, — вы, лежа на крыше, ничего не слыхали? А ну-ка, — говорит, — предъявите ваши документы.

Полез Юсуф в карман — пусто. И тут только он вспомнил, что оставил бумажник возле товарищей на нарах.

Запахнул он шинель.

— Нет, — говорит, — у меня документов. В вагоне забыл.