Чтение онлайн

Шахта выглядела очень старомодно — частая сетка, выкрашенная в грязно-серый цвет, справа от двери — потрескавшаяся кнопка вызова. Он уже знал, что сделает дальше, несмотря на то, что очень не хотел ехать на этом лифте: он подойдет, нажмет кнопку и будет ждать, пока внутри нее не загорится едва тлеющая лампочка. Зачем он вызывал лифт? Ведь платформа (при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это не кабина, поскольку стенок не было, а именно платформа, подвешенная на гибких тонких тросах, уходивших в вертикальную бесконечность, как в туннель) стояла прямо перед ним? Но Бекетов нажал кнопку и, дождавшись, когда она загорелась, открыл дверь. Он ступил на платформу, и она с грохотом подалась под ним, будто заранее предупреждая о своей ненадежности, но Бекетова это не остановило. Он повернулся к боковой стенке шахты и увидел ряд оплавленных спичками кнопок. Кнопок было гораздо меньше, чем этажей в Башне, но даже это его не смутило, поскольку дело происходило во сне и Бекетов прекрасно понимал, что все это ему только снится. Просто снится… И тем не менее пугает.

Рядом с кнопками не было никаких цифр, но Бекетов решил, что нужная кнопка — та, которая была оплавлена больше всего. Он несколько раз пытался ее нажать, но кнопка не поддавалась. Тогда он стукнул по ней кулаком и услышал, как где-то далеко наверху заработали электродвигатели. По свисавшим тросам пробежала волна, и платформа дернулась, но пока не двинулась вверх. Она просто дернулась, и еще можно было открыть дверь и выйти, но Бекетов продолжал стоять. Единственное, что он сделал, — это отошел от стенки шахты, шагнул в самый центр, потому что там ему казалось безопаснее.

Внизу, под платформой, что-то заскрежетало, и затем все пришло в движение. Платформа поднималась медленно, рывками, но пока это не было так страшно. Впервые страшно ему стало тогда, когда шахта лифта — металлическая сетка — вдруг оборвалась, закончившись неровными, будто обгрызенными, краями. Бекетов взглянул вниз и увидел пол и дно шахты — такие маленькие, словно он смотрел в перевернутый бинокль. Платформа начала медленно крутиться. Он хотел за что-нибудь уцепиться и понял, что уцепиться ему не за что. Тогда он присел на корточки, чтобы не упасть, и не решаясь пошевелиться. Платформа поднималась рывками, усталый металл стонал; стоило Бекетову хоть немного сместиться от центра, и платформа начинала крениться.

Он хотел закричать, позвать на помощь, но крик застыл в глотке: он боялся, что даже крика будет достаточно, чтобы нарушить хрупкое равновесие. Бекетов сжался и застыл, думая: «Лучше бы я шел по лестнице». Платформа продолжала медленно крутиться, и теперь Бекетов видел лестницу — короткие балки, торчавшие из покрытых слизью серых стен. Кое-где между балками были большие промежутки, и он представил себя, пытающегося перепрыгнуть с одной балки, размерами походящую на железнодорожную шпалу, на другую — на высоте пятого этажа. Конечно, он бы ни за что не перепрыгнул.

Через минуту он стал думать по-другому. Нет, на высоте пятого этажа он бы еще осмелился, но теперь… Платформа медленно, рывками, ехала вверх. Он осторожно задрал голову и не увидел потолка. Тросы уходили в бесконечность. Ну а коли так, значит, и подъем будет бесконечным. Он попытался то ли сжаться в комок, то ли расплыться по полу платформы, чтобы переждать, перетерпеть… Но какой-то внутренний голос — ехидный и вкрадчивый — твердил ему, что это бесполезно. «Рано или поздно ты испугаешься сильнее, чем следовало бы… И дернешься чуть сильнее, чем нужно… Это будет. Это все равно случится. И… Я буду ждать. Готов поспорить на те две полки в кабинете, которые уставлены опусами твоего производства, что это случится раньше, чем лифт остановится. Ведь он едет бесконечно… Или ты забыл?»

Нет, он не забыл. Он с детства боялся высоты, но сейчас неотвратимость развязки пугала его гораздо больше, чем само падение и гибель. Гораздо больше. И он ничего не мог сделать.

Бекетов зарычал и забил ногами, точно выныривая. Он не хотел больше, не хотел больше, не хотел… проваливаться.

Брюки были стянуты до середины бедер. Мысль снять их манила по-прежнему. Но гораздо легче оказалось натянуть их снова и попытаться встать.

Он застегнул пуговицу и с трудом поднялся, одной рукой опираясь на унитаз, а другой — на бельевую корзину.

Ему почудилось, что из корзины он слышит запах гари, но, не в состоянии провести грань между действительностью и сном, не мог определить, был ли запах на самом деле или только частью его сна.

Покачиваясь, он вышел из ванной комнаты. Ему нечего было там делать. Ванная комната, этот кусок его удобного обустроенного мирка, отвалилась от него. Все разваливалось прямо на глазах, трещало и ползло по швам.

Мир постепенно суживался до размеров его воспаленного и с трудом работающего мозга, где клубился ядовитыми парами его ужасный сон. Сон оказался сильнее известного автора детективов пятидесяти четырех лет, думавшего, что воздвиг вокруг себя прочную стену…

Перебирая руками, он шел по стенке. Еще раз наткнувшись на сигареты и не найдя зажигалку, отправился на кухню, включил электроплиту и, когда она нагрелась, прикурил от вишневого раскаленного диска. Жар опалил лицо и волосы. Бекетов испытал нечто вроде благодарности: ноющая боль в обожженной коже отвлекала от мыслей о сне.

Он не заметил, куда бросил очередной окурок, как и легкого сизого дымка, пробивающегося из-под двери ванной комнаты.

«Пытайся!» Вот что сейчас было самым главным.

Нет. Не только сейчас. Всегда.

Пытайся, черт тебя подери! Ведь ты же человек! Даже если бестолковая лягушка смогла взбить лапками из сливок кусочек масла и, оттолкнувшись от него, выбраться из кувшина, значит, ты тем более должен.

— Ты же человек! — всхлипывая и морщась от едкого дыма, произнес Петухов. Где-то здесь, рядом, в темноте лежал труп Ковалева, но, как ни странно, управляющий не чувствовал страха; наоборот, ему казалось, что полковник лежит и ухмыляется, глядя на него единственным глазом: «Ну что, парень? Сможешь? Это немножко посложнее, чем шашки. Но ведь тебе никто не обещал, что жизнь окажется простой штукой. Пытайся!»

Он знал, что ему делать. Петухов нашел рацию и повесил на ручку двери. К счастью, аккумуляторы были в порядке.

Он несколько раз бестолково нажал на кнопки и увидел, что дисплей рации засветился в темноте бледно-зеленым светом.

Этого света вполне хватало для того, чтобы попробовать прицелиться. Именно попробовать, потому что никогда раньше Петухов не держал в руках оружия, если не считать недельных военных сборов после института, когда он дважды стрелял из автомата Калашникова. Но тогда он особенно не прицеливался (да, честно говоря, толком и не знал, как это делается, — просто торопился выпустить положенные ему выстрелы в белый свет), но сейчас… Сейчас он должен ПОПАСТЬ.