Чтение онлайн

— Ноги — это плохо, — сочувственно произнес Пафнутьев и даже головой покачал, давая понять, как тяжело ему слышать подобное. — Маму надо беречь.

— И отец тоже.

— А что с отцом?

— Сердце.

— Да, — протянул Пафнутьев. — Сердце — это плохо.

— Вы специально посадили меня в эту камеру?

— А что случилось?

— Они же там все сексуальные маньяки.

— Скучают, наверное.

— Еле отбился.

— Наверное, ты им что-то о своих девочках рассказал?

— Обычный мужской треп, — Величковский передернул плечами.

— В камере обычных трепов не бывает.

— Надо было предупредить.

— Виноват, — сказал Пафнутьев. — Следующий раз буду иметь в виду.

— Я лекарства обещал привезти в Пятихатки.

— Для мамы?

— И для отца тоже. Когда вы меня выпустите?

— Поговорим, — неопределенно сказал Пафнутьев. — И решим. Если надо в Пятихатки... Ну, что ж, значит, надо. Если разговора не получится, попытаемся поговорить завтра.

— А до завтра опять в камеру?

— У нас больше некуда тебя девать.

— В ту же самую? — Величковский уставился на Пафнутьева красным напряженным взглядом. Для него, видимо, не было сейчас в мире ничего страшнее камеры, в которой он провел ночь.

— У нас же не гостиница, выбирать не приходится... И потом, Дима, тебя поместили далеко не в самую плохую. Не советую настаивать на другой камере.

— Так вы меня не отпустите?

— Как поговорим, Дима! — искренне воскликнул Пафнутьев. — Помнишь, как ты вел себя в прошлый раз? Бросился в окно, начал по подворотням метаться... Так ведут себя преступники, которым нечего терять.

— С перепугу. Думаю, вот окно, прыгай, и ты на свободе. Я же не знал, что у вас там все перекрыто.

— Ладно. Замнем для ясности. Девочек ты фотографировал?

— Так они же не возражали! Они все улыбаются на этих снимках! У нас с ними все было по согласию. Они за мной бегали по Пятихаткам, чтобы сняться.

— Деньги тебе за это платили?

— Кто, они?! Да я еще им дарил всякие трусики-лифчики!

— Пияшев платил?

— Я плиткой живу! Мне за один метр десять долларов платят. А я за день могу пять метров положить. Не напрягаясь особенно... Ха! Пияшев.

— Он деньги тебе платил?

— Ну.

— Сколько?

— Десятку за снимок. Долларов, конечно.

— А сколько за девочку?

Величковский наклонился, протер ладошкой носок туфли, потом увидел какое-то пятнышко на другой туфле, тоже протер, потом вытер ладонь о штаны.

— Сколько, сколько... Они сами приставали... Полсотни давал.

— Долларов?

— Ну не рублей же!

— С Пахомовой давно знаком?

— Не понял?

— О Пахомовой спрашиваю. О Ларисе. Ну? — Пафнутьев даже сам не заметил, как это словечко выскочило из него. И надо же, Величковский принял его легко и тут же ответил на вопрос:

— Да так... Знакомы, в общем.

— Плитку у нее клал?

— Жаловалась?

— Не так чтобы очень...

— У нее две квартиры оказались совмещенные... Пришлось повозиться. В одной она ванную совместила с кухней, получилась такая ванная... С окном!

— Девочек ей сдавал или Пияшеву?

— Каких девочек? — искренне спросил Величковский. — А, девочек, — не мог он, ну просто не мог сразу переключаться на другую тему, ему требовалось время, чтобы понять, чего от него хотят. — Они у нее работают по очереди. Жлобиха. А может, и того...

— Что того?

— Может, у нее привязанность ненормальная.

— Это точно?

— Жаловались девчонки, — Величковский наклонился и протер пальцами туфли, на которых опять обнаружил какое-то помутнение.

— Так, Лариса Анатольевна, — пробормотал Пафнутьев озадаченно, — значит, и здесь отметилась, значит, и здесь соблазнилась. Надо же, какое разнообразие. А Сысцов?

— Что Сысцов?

— Не жлобился?

— Да все они хитрожопые! — вырвалось у Величковского. — Как деньги платить, уж так страдают, так страдают... И болезни у них вдруг обнаруживаются, и неожиданные поездки, траты...

— Плитку у него клал?

— Ну.

— Хорошо получилось?

— Испанская плитка плохо не ложится.

— Где клал? На кухне?

— На кухне? — возмутился Величковский. — Какая там кухня! Кухня — это так... Забава. Там ванная тридцать квадратных метров! Я год из этой ванной не вылезал!

— Хорошо заплатил?

— Догнал и еще раз заплатил.

— Это где, у него на даче?

— Сысцов сердится, когда его дом называют дачей. У меня нет дачи! — так он говорит. — У меня вот домишко, и это все, что я имею. А в этом домишке ванная под тридцать метров. С сауной и бассейном.

— Знаю я этот домишко, бывал, — вздохнул Пафнутьев. — Ведь, чтобы его убрать, работники нужны. Один человек не управится.

— С работниками у него все в порядке.

— Девочки из Пятихаток?

— Не только, — буркнул Величковский.

Пафнутьев помолчал, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и вдруг замер на какое-то время, ошарашенный собственной мыслью, и, пока с нею, с этой мыслью, пронзившей все его существо, не разобрался, продолжал молчать. И наконец, словно вспомнив, что он в кабинете не один, заговорил снова, подбираясь к этому своему диковатому озарению издалека, как бы с тыла:

— Значит, пятихатские девочки знают, где живет Иван Иванович Сысцов?

— Не все, но кое-кто знает! — Странная манера была у Величковского — не мог ни на один вопрос ответить спокойно. Самые невинные слова Пафнутьева он воспринимал с подергиванием плеч, с каким-то почти кошачьим фырканьем. Это было свойство людей с Украины — Пятихатки, Магдалиновка, Анназачатовка... Жестами и вскриками удивления или возмущения проявлялся интерес к собеседнику, ответить просто и спокойно — невежливо, даже оскорбительно, надо обязательно показать свое заинтересованное отношение и к словам собеседника, и к нему самому.