Чтение онлайн

Началась разделка. Тесная коса покрылась распластанными моржовыми тушами, дышать стало трудно. Охотники орудовали длинными разделочными ножами и мастерили большие кымгыты – рулеты из моржатины. Полежав в хранилищах – увэранах, они со временем превратятся в копальхен. Копальхен для чукотского охотника все равно, что хлеб для российского крестьянина. Чем больше его запасено с осени, тем сытнее и спокойнее зимовка.

Мынор подошел к Айвангу. Руки у него по локоть были в крови и жире. Даже на лбу и щеках лоснились пятна.

– Хорошее лежбище было нынче! – сказал он с удовлетворением. – Много копальхена сделаем. И для зимнего песцового промысла останется.

– Это верно: мяса много. Будто моржи узнали, что война кончилась и надо людям дать сытую жизнь… А у меня ведь семья-то нынче большая. Придется побольше наставить капканов. Раулена всю войну ничего не покупала, пусть теперь приоденется. Да и детишки Гальганы тоже не очень нарядны.

– Послушай, Айвангу, – тихо сказал Мынор и оглянулся кругом. – По-дружески хочу тебе сказать: нехорошие разговоры идут по селению.

– Что такое? – удивился Айвангу. Он знал, что односельчане хорошо к нему относятся, да и не за что вроде было бы людям обижаться на человека, который никому плохого не сделал.

– У тебя в яранге живет Гальгана, и некоторые говорят… – Мынор замялся.

– Можешь не продолжать…

Почему люди не могут поверить, что у него были самые лучшие намерения, когда он брал Гальгану с детьми в Тэпкэн? Что ему было делать? Пройти мимо, как иные проходят, считая, что несчастье другого – это его личное дело.

Как-то среди ночи Раулена сказала мужу, что Гальгане и ее детям должно помочь государство. Это верно, но и Айвангу, и все, кто живет в Тэпкэне, в Кытрыне, во Владивостоке, в Москве – они тоже государство. А сколько женщин потеряли мужей на войне – ведь им всем надо помочь вырастить детей!..

Мынор сочувственно поглядел вслед Айвангу. Может быть, не надо было портить праздник другу?

Айвангу вошел в чоттагин мрачный и усталый. В гости к ним опять пришел пекарь Пашков. Хороший он человек. Но зачем обязательно приходить то с сухарями, то с караваем свежего хлеба или тащить ведро браги?

Айвангу сдержанно поздоровался с ним и сел на китовый позвонок. Он почувствовал что-то необычное, поднял голову и встретился со странным, блестящим взглядом Гальганы. Рядом с ней стояла Раулена, тоже какая-то восторженная, как будто только что закончила нежный танец.

– Что тут у вас случилось? – недоуменно спросил Айвангу.

– Гальгана замуж выходит! – радостным голосом сообщила Раулена.

– За меня, – уточнил пекарь Пашков. – Мы с ней обо всем договорились.

Каждый встречный останавливал Айвангу и спрашивал, правда ли, что пекарь Пашков женится на Гальгане.

– Правда, – отвечал Айвангу. – Не только женится, но и устраивает русский женитьбенный праздник, который называется в России «свадьба». – Демонстрация будет? – спросил Рыпэль.

– Какая демонстрация? – строго заметил Кэлеуги. – Митинг сделают – вот и все.

– Флаги надо будет повесить? – деловито осведомился Кавье.

Многие были разочарованы, когда узнали, что не будет ни демонстрации, ни митинга. Даже флаги не надо будет вывешивать.

– Какой же это праздник? Только раздразнили любопытство, – сокрушался Рыпэль.

Уже выпал снег, лагуну сковало льдом, а Пашков задумал расширить свое жилище, прежде чем устраивать свадьбу.

– Теперь я многосемейный, – заявил он, – мне нужна большая жилплощадь.

Ближайший лес от Тэпкэна на многие тысячи километров, но все же в селении нашлось достаточно материала, чтобы построить целый дом. Начальник полярной станции выдал доски. Восемнадцать штук длинных, желтых, упруго гнущихся досок и в придачу огромный самолетный ящик. Каждый тэпкэнец принес бревно, доску. Кавье расщедрился – отдал мачтовое бревно, которое он нашел на берегу моря много лет назад и все берег, рассчитывая когда-нибудь в будущем снова обзавестись собственным вельботом.

Ребятишки собирали гвозди и мох для конопатки.

Гальгана уже достаточно научилась хлебопечению, так что Пашков мог посвящать много времени новому дому.

Снаружи он получился не очень казист на вид, но все же это был настоящий дом с двумя крохотными оконцами. Пашков оштукатурил его изнутри. Все с интересом смотрели, как пекарь грязной глиной мазал стены. Потом он побелил их, и взору предстали гладкие белые стены. Все ахнули от удивления и восхищения. Айвангу сказал:

– Я сделаю то же самое весной! Это так красиво и проще, чем клеить стены старыми газетами.

Гальгана была счастлива. У нее блестели глаза, она разговаривала громко, звонко и даже помолодела. И все же в ее глазах Айвангу иногда ловил выражение затаенного беспокойства. Однажды она сама призналась:

– Немного боюсь я. Вижу, что Пашков хороший человек, любит меня и детей, но все-таки непривычно выходить замуж за русского.

– Что ты, Гальгана! – ответил ей Айвангу. – Посмотри, как живет Гаврин со своей женой! Кажется, она не жалуется.

– Коо, – вздохнула Гальгана. – В сердце туман.

– Скоро он разойдется, – обнадеживающе сказал Айвангу.

– И Алим иногда снится, – продолжала Гальгана. – Детей ласкает… На меня смотрит укоризненными глазами…

Айвангу вздохнул. Что он мог сказать женщине? Не вспоминай любимого и только весело смотри на жизнь? Но ведь не зря есть у человека такое чувство – грусть. Природа его придумала, чтобы жизнь мерилась и с другой стороны. Всю жизнь радоваться – все равно что питаться одним сахаром. Нет лучшей радости, чем радость после грусти… Это хорошо, что Гальгана с нежностью вспоминает умершего мужа и беспокоится о детях…