Айвангу
Шрифт:
Вельбот шел на малом ходу. Кэлеуги выключил мотор. Все взялись за весла, а бригадир опустил за корму длинное кормовое весло и удерживал судно поперек волны.
Мынор встал на нос и кинул на берег тонкую кожаную бечеву с грузилом – гайкой. Танат бросился в пену прибоя и поймал гайку. Он был одет в длинные непромокаемые нерпичьи торбаса, и вода ему была не страшна. Танат вытянул тонкую бечеву, затем толстый ременный канат.
Началась выгрузка моржового мяса.
Когда все мясо было переправлено на берег, Мынор вытравил ременный канат подлиннее, чтобы побольше народу могло ухватиться за него на берегу. Сэйвытэгин привстал на корме, приготовившись поймать самую высокую волну и на ней въехать на берег. Она появилась среди других волн, отличаясь бурной, кипящей вершиной. Волка приняла на крутую спину тяжелый вельбот с такой легкостью, будто это была простая деревянная щепка.
– То-гок! – крикнул Сэйвытэгин.
– То-гок! – подхватили все на берегу и побежали вверх по галечной гряде, вытягивая за канат вельбот, помогая волне.
Волна откатилась назад, и вельбот остался на песчаном берегу, темном от воды. Охотники попрыгали на песок и ухватили за борта судно, чтобы быстрее оттащить его подальше от вала, который, шипя, уже надвигался на берег. Один Айвангу остался сидеть в вельботе. Он выбрался, когда судно вытащили на безопасное от прибоя расстояние.
Добычу поделили быстро, унесли в кожаных мешках мясо.
Айвангу устало брел по селению и громко отвечал на приветствия встречных. Не очень складной получилась сегодняшняя охота, но все же он побывал в море! Пусть он доставил лишь хлопоты своим товарищам, но он еще приноровится.
Сэйвытэгин догнал его. Отец молча пошел вслед за сыном, глядя, как тот ковыляет на коленях, переваливается, как нерпа на льду.
В ярангу ввалились шумно, обрадовав Росхинаут. Она уже сварила еду, и не успели мужчины скинуть мокрую одежду, как на низеньком столике появилась дымящаяся моржатина.
Отец сел на китовый позвонок и задумался. Он тер кулаками голову, затылок, лоб и кряхтел.
– Послушай, сын, – вдруг произнес он каким-то глухим незнакомым голосом, – не могу я так больше! Сиди лучше дома… Я чуть не умер от страха за тебя! Не надо тебе в море, Айвангу! Не надо! Посмотри на мои руки. Они еще сильные, прокормят тебя и мать Росхинаут. Сын, я не хочу тебя терять!
Айвангу испуганно глянул на отца. Из узких глазных щелок его текли слезы и падали на горячее моржовое мясо.
Айвангу растерялся. Он положил обратно в блюдо мясо и пробормотал:
– Хорошо, отец.
Он никогда не видел отца таким.
После того как ушел пароход, в Тэпкэне стало пусто, словно в яранге после отъезда многочисленных и веселых гостей. На берегу высились горы ящиков, бочек, мешков, каменного угля. Мальчишки играли в игры, которые они увидели в фильмах, привезенных пароходом. Почему-то все картины рисовали жизнь далекой замли кровожадной и воинственной. Люди стреляли, убивали друг друга с помощью винтовки и другого оружия.
Айвангу смотрел подряд все кинокартины и выходил из темного зала с головной болью, оглушенный; мысли мешались, как после долгого и обильного пьянства.
– Я Кастусь Калиновский! – кричал мальчишка, выглядывая из-за угла склада с обструганной палкой наподобие кривой сабли в руках.
– Я Чапаев! – объявлял другой и ложился на землю с большой пустой консервной банкой, которая изображала у него пулемет. – Тра-та-та-та-та-та! – трясся мальчишка, а его друзья валились перед ним, «пораженные» обилием горячего свинца.
Первые дни жители Тэпкэна смотрели картины молча, сосредоточенно, фильмы были немые, титры написаны по-русски, слова мелькали быстро, и самый грамотный коренной житель Тэпкэна не мог поспеть за ними. Скоро во время демонстрации картины в стрекоте аппарата уже слышались рассуждения зрителей:
– Нам бы пулемет на лежбище моржей!
– С такого бы парохода (имелся в виду военный корабль) на китов охотиться! Сколько пушек, как зубов у волка!
Айвангу пошел разыскивать Белова, чтобы расспросить его, откуда берется столько народу, если на экране убивают тысячами.
В последнее время в Тэпкэне каждый год начинали что-нибудь строить. Сейчас полярники воздвигали ветродвигатель, а невдалеке от него с прошлого года стоял домик, предназначенный для типографии – места, где будут печатать газету. Десять человек едва поднимали один ящик, в котором лежали машины для печатания газеты. Таких ящиков было несколько. Но особенный интерес вызывал эскимос Алим, умеющий делать газету. Он работал в Анадырской типографии, где обучился новому не только для него, но и для всех жителей Северо-Востока делу.
Алим сидел на разбитом ящике и курил трубку. Эскимос был очень худой, у него были удивительно черные руки со следами въевшейся типографской краски.
– Етти! – поздоровался он, обнажив большие желтые зубы.
– Я пришел, – ответил Айвангу и спросил: – А где Белов?
– Скоро придет, – ответил Алим.
Эскимос хорошо говорил по-чукотски.
– Все сделали? – спросил Айвангу, кивнув на домик.
– Готово, – ответил Алим. – Сегодня будем пробовать, а к воскресенью выпустим первый номер газеты.
Белов появился неожиданно. Он обрадовался, увидев Айвангу.
– Вот хорошо, что ты пришел! Ты поможешь нам!
– Как я могу вам помочь? – Айвангу усмехнулся и поглядел на свои ноги.
– Поможешь! – уверенно сказал Белов. – А пока, друзья, могу сообщить вам, что утвердили название газеты. Простое, хорошее название: «Советский Тэпкэн». Алим, ты бы показал Айвангу типографию. Ему будет интересно.
Алим выколотил о ящик трубку, продул ее и позвал:
– Пойдем, Айвангу.
Домик состоял из маленьких сеней и большой комнаты. В углу комнаты стояла большая машина с огромным колесом. К окну были повернуты широкие ящики со множеством ячеек, заполненных крохотными буковками.