Аутодафе
Шрифт:
– Стой, дурак!!!
Лесник ударил – назад, не глядя. Попал. Пальцы разжались, топот смолк…
Тут же, как по сигналу, единая огненная стена исчезла. Пламя еще вырывалось из трещины – отдельными языками, вспыхивающими то там, то тут через неравные промежутки времени.
Диану среди догорающих обломков домов Лесник не разглядел.
Трещина оказалась достаточно широкой. В самом узком месте – метра четыре с половиной. На стадионе, в секторе для прыжков, – ерунда, меньше, чем норма значкиста-ГТО-шника… Но не в тяжелом снаряжении и не с усыпанной обломками дорожкой для разбега.
Лесник помедлил несколько секунд, пытаясь понять периодичность появления огненных всполохов. Таковой не оказалось. Лотерея… Бездонный провал, казалось, улыбался – как черный беззубый рот. Улыбался ехидно, издевательски приглашая: рискни, парень, попробуй…
Он прыгнул. Почти без разбега. Приземлился на самый край трещины, мягкая почва подалась под ногами, поползла вниз, но Лесник вторым прыжком покинул опасную зону. Обогнул пылающие руины. Замер. На земле – обугленное тело. В позе эмбриона, сжавшееся, колени подтянуты к груди… Вместо кожи – черная ломкая корка. Запах – как от сковородки с мясом, по рассеянности забытой на огне… Лицо выгорело почти полностью, губ не стало. На страшной дымящейся маске белели зубы, словно оскаленные в последней усмешке.
Лесник медленно опустился на колени. И тут рвануло снова. Совсем рядом.
Он говорил не то мысленно, не то вслух, но в любом случае сам себя не слышал, в ушах стояло эхо недавнего взрыва.
– Ты столько раз умирала и столько раз воскресала, что я мог бы и привыкнуть, да вот что-то не получается, и каждый раз думаю: теперь уж навсегда, а я, дурак, так и не сказал, что люблю тебя…
Пласты обугленной кожи трескались и отваливались, и становилась видна новая – гладкая, младенчески-розовая… Сгоревшие волосы восстанавливались медленнее, но уже показались первые волоски – короткие, тонкие, едва заметные…
Вспомнились слова Браницкого, с горечью сказанные минувшей ночью: «Вы не представляете, молодой человек, что значит любить женщину, знать, что она не совсем человек, – и всё равно любить…»
Лесник тогда промолчал.
А сейчас, наверное, он всё-таки говорил вслух. Потому что губы ее шевельнулись – сначала беззвучно, но затем Лесник разобрал тихие слова:
– Дурак ты, Андрюшка. А то я не знаю…