Аутодафе
Шрифт:
Я медленно снял «ночной глаз», еще медленней достал заткнутый за пояс фонарь, сдвинул кнопку…
Головы теперь имелись у обоих участников скульптурной композиции.
Шею пионерки венчал не торчащий острый обломок арматуры – в мертвенном свете фонаря я разглядел морщинистое лицо и голый череп, покрытый старческими пигментными пятнами… Потеки крови на алебастровой шее напоминали сюрреалистический пионерский галстук.
Глава 4
КУСОЧЕК СЫРА И ПУГАНАЯ ВОРОНА
Я долго размышлял, каким способом добиться беседы наедине, без свидетелей, с томящимся в КПЗ Васькой-Колымой. Официальных возможностей для таких самочинных следственных действий у меня – свидетеля и потерпевшего – не было. Использовать неофициальные возможности Конторы? Наверняка в Томске, в областной прокуратуре, имеются агенты влияния, а то и прямые креатуры. Но, во-первых, долго… Во-вторых, встает та же проблема: информация о поиске изменника может к нему же и попасть…
Не мудрствуя лукаво, я решил использовать весьма эффективный в российской действительности прием под названием «блат». Не зря же я, в конце концов, битый час рассказывал старшему лейтенанту Кружакову – дяде Грише – о екатеринбургском житье моей якобы матери…
Для пущего правдоподобия слепил легенду: дескать, все невеликие семейные драгоценности моя почившая тетушка хранила в укромном местечке – в тайнике, ныне опустевшем. И я, мол, собираюсь побеседовать с Колымой по-простому, без протокола, – авось вернет похищенное в обмен на мой отказ обвинять его в вооруженном нападении…
На самом деле я намеревался предложить Ваське нечто большее – за информацию о заказчике… Предложить, если по какой-либо причине не удастся вколоть ему порцию «правдореза».
Но всё задуманное не пригодилось. И легенда, и тайные намерения, и шприц с сывороткой правды. Старший лейтенант Кружаков с утра находился на рабочем месте, не уехал куда-нибудь в дальний поселок расследовать какую-нибудь пьяную поножовщину – но сей факт оказался первой и последней моей удачей.
– Нехорошая история вышла, Серега… – Дядя Гриша посмотрел на меня странным взглядом – сочувствующим и испытующим одновременно.
– Что случилось?
– Умер Колыма… Сегодня под утро, в камере. Видать, слишком сильно ты его по затылку приложил. Или когда Васька падал, сам о стенку ударился… В общем, трещину в основании черепа медики вчера проглядели. Ночью кровоизлияние в мозг – и кранты. Гематома, говоря по-научному… Даже на сокамерников не списать – ночевал один, в медизоляторе при СИЗО.
Агента Хантера в этой новости опечалила лишь утрата ценного источника информации. А вот студент Рылеев… Студент должен запаниковать. Припаять ему статью о неумышленном убийстве легче легкого, было бы желание.
Я спросил, подпустив в голос соответствующую моменту дрожь и стараясь говорить не слишком связными фразами:
– Но я… Я и думать не мог… Это же законная самооборона, верно?.. И нож… И двое ведь их на одного было!
– Конечно, самооборона, – успокоил дядя Гриша. – Кабы ты законопослушного гражданина этак приголубил – ну, скажем, слегка выпившего да к тебе пристававшего. А Васька-Колыма… За убийство инкассатора ему так и так минимум пятнашка светила. Ни один суд, точно говорю, тебе даже условный срок не повесит.
Пока агент Хантер напряженно раздумывал над некоей несообразностью в рассказе старшего лейтенанта, студент Рылеев улыбнулся – обрадованно, хоть и несколько неуверенно. Однако дядя Гриша тут же на корню пресек невинную радость студента:
– Я-то всё понимаю, но вот прокурор наш районный, Панченко… У него не забалуешь. Налицо факт насильственной смерти – тут же дело завести прикажет. И хорошо, если я его на подписку о невыезде уговорю. А то может и в СИЗО упечь. Придется несколько месяцев, пока следствие тянется, в камере кантоваться. Всем будет ясно, что дело яйца выеденного не стоит, что суд в любом разе из-под стражи освободит, но Панченке это проще. А то укатишь в Екатеринбург – и шли тебе повестки, грози насильственным приводом.
Рылеев немедленно вновь запаниковал:
– Н-нет… Я не могу здесь, даже с подпиской… У меня защита диплома в декабре… Как же… Что-то ведь можно предпринять… Адвокат… Здесь хорошего не найти… Что, если из Екатеринбурга?
Агент Хантер прокачивал ситуацию более трезво. В любом случае избавиться от меня, усадив на нары, Кружаков не стремился. Иначе не я бы пришел в РУВД, а за мной бы прикатил «луноход». И держал бы себя дядя Гриша совсем по-другому. Но можно предположить, что у старшего лейтенанта чисто меркантильный интерес. Если сейчас выяснится, что грозного Панченко можно задобрить энной суммой… Но нет, намек на подобную возможность так и не прозвучал.
– Не знаю, Серега, что и делать. Рад бы помочь, но… Мой тебе совет – уезжай. Панченко сейчас в Томске, квалификацию прокурорскую повышает. Вернется через неделю… Здесь-то что – подмахнул постановление, тебя и замели. А в Екатеринбург ему за тобой дотянуться не так просто. Другой субъект федерации. Кучу бумаг составить придется. От угрозыска в том числе… Ну а тогда уж я расстараюсь – полную благодарность изложу: задержал ты, дескать, с риском для жизни опасного преступника…
Что я мог сказать в ответ на такую почти отеческую заботу? Не рассказывать же, что Контора вытаскивает своих сотрудников из куда более пиковых ситуаций… Пришлось изобразить ожидаемую реакцию перепуганного студента – пообещать, что в два-три дня нотариально оформлю право на наследство и немедленно покину пределы юрисдикции сурового прокурора.
Напоследок я попытался получить еще одну информацию: что думает милиция о жутком украшении, появившемся ночью на фонтане школьного сада? Интерес я проявил косвенным образом:
– Не знаете, дядя Гриша, что за пальба ночью случилась? Неподалеку, где-то у школы, чуть ли не под теткиными окнами. Никак уснуть не мог на новом месте, лежал, ворочался – вдруг «бах-бах-бах»… Потом еще несколько выстрелов, погромче.
– К нам сигналов не поступало, – сказал Кружаков. – И в сводке по городу ничего не отмечено. Да и то сказать: ружья охотничьи тут у каждого второго да газовые пистолеты – выпив, пострелять в воздух любят. Плюс детки отмороженные с китайскими петардами… Один вред от этих игрушек взрывающихся. На них хоть и пишут «Для детей со стольки-то лет», но покупают-то даже первоклассники. То ли дело раньше – ничего кроме слабеньких хлопушек не продавали, да и те лишь перед Новым годом.