Чтение онлайн

– Не надо. Я догадываюсь, как к ним попала информация. Им действительно случайно повезло… Это Дан.

– Но он же не выходит из дома, хозяин. Его не интересует… все это. Как?… – поразился толстяк, ожидавший совсем другого ответа.

– Ты отлично знаешь, что он выходит из дома. И знаешь, как он это делает. Очевидно, мальчик был неосторожен и случайно поделился с кем-то своими знаниями. Мне бы хотелось, чтобы он знал меньше, но я ничего не могу с этим поделать. У мальчика большие способности. Слишком большие. Я поговорю с ним.

– А что делать с этой бандой кретинов? Может, попугать хорошенько?

– Нет. Оставь их в покое. Я получил удовольствие от твоего рассказа. Мне интересны эти люди. Они хотят отыскать Тайну, которую якобы скрывают от них. Что ж, я поделюсь с ними этой Тайной. Помогу им увидеть ее, поскольку сами они не способны на это. Они намного слепее, чем я, ты не находишь, верный мой слуга?

– Он намного глупее, чем вы, хозяин. – Толстяк согнулся в льстивом поклоне. Лесть, однако, не была заведомой ложью. – Разрешите дать вам совет?

– Разрешаю.

– Если хотите поиграть с ними, оставляйте им память, чтобы они не начинали каждый раз с нуля. Может быть, тогда они покажутся вам гораздо… забавнее? – Толстяк издал недобрый смешок.

– Я так и сделаю. Кроме того, я хочу удовлетворить их желание встретиться с Опекунами.

– С Опе-ку-нами? Но, хозяин… – Лицо толстяка даже похудело на мгновенье от изумления. – Если я правильно понимаю… ведь они… мертвы? Вы же не…

– Мой храбрый бывший наемник, неужели ты боишься мертвецов? – усмехнулся слепой. – Но ты прав. Ни к чему тревожить покойников. Я избавился от моих слишком навязчивых благодетелей не для того, чтобы ностальгировать по ним. Я предложу твоим заговорщикам немножко других Опекунов. Надеюсь, они не будут разочарованы. – Сухой, царапающий смех сорвался с его губ. Толстяк поежился.

– Хозяин, я нашел для вас еще кое-что. То, что вы просили.

– Что же я просил?

– Женщину с холодной кожей.

– Вот как? У нее действительно холодная кожа? Это стоит внимания. Именно холодная? Я и не предполагал, что такие существуют. Где же эта женщина? Приведи ее ко мне.

«Не предполагал»! Толстяк молча проглотил обиду. Хозяину вольн о приказывать все, что заблагорассудится. Дело слуги – выполнять. Даже если родить заставит. Но хозяину вовсе не обязательно знать о маленьких хитростях, без которых его приказы действительно невыполнимы.

– Это одна из них, заговорщица. Я намекнул ей, что вы, господин Морл, имеете отношение к их вожделенной Тайне. Она будет очень, очень стараться угодить вам.

– Я понял тебя. И хочу с ней познакомиться сегодня же. Ты видишь, как дрожит моя рука от нетерпения и голода? – Он поднял руку и протянул ее к толстяку.

– Да, хозяин. – Камил с легкой опаской отстранился от хозяйской длани. – Я сейчас же привезу ее.

Когда слуга ушел, Морл еще какое-то время держал мелко подрагивающую руку перед собой.

– Голод, вечный голод, – пробормотал он. Рука бессильно упала на колени. – Как я устал от этого.

Он поднялся с кресла и сделал несколько бесцельных шагов по комнате. Он слушал свои желания. Сколько он себя помнил, его желания всегда были смутными, неопределенными, нечеткими. Только к восемнадцати годам он научился придавать их бесформенности очертания, формулировать их. К двадцати пяти годам он научился объяснять себе свои странные для обыкновенных людей прихоти, которые в действительности являлись насущными потребностями. К тридцати пяти он уже мог вызывать в себе искусственные желания, хотя бы отчасти заглушавшие то, что он называл голодом.

Этот голод преследовал его с младенчества. Смертельный голод. Не утоляя его, он мог умереть. И это было его единственное настоящее желание – умереть. Желание его тела и ума. Но что-то в нем, внутри, противилось этому, заставляло его насыщаться. Много ему не требовалось – он получал все, что нужно, выжигая небольшой кусок пространства. Из маленького фрагмента реальности исчезало нечто, обычно то, что доставляло Морлу неудобства. Он не вдавался в подробности. Просто знал: вещи, причиняющие беспокойство, умирая, дают ему жизнь.

После того как он стал тем, кто он сейчас, голод усилился в десятки раз. Маленькими фрагментами реальности его было уже не утолить. Весь мир должен был стать кормушкой для Морла. И мир стал ею.

Но мир не бездонен. Когда-нибудь он истощится. Тогда наконец придет желанная смерть. Небытие. Очевидно, это случится скоро. Можно даже ускорить конец. Досрочно опустошить кормушку.

Морл насыщался раз в месяц – выжигая очень большой кусок пространства, именуемый планетой Земля. Он не вдавался в подробности. Навсегда из мира уходило, умирая, то, что никогда его не интересовало. Лишнее, ненужное, доставляющее неудобства, суетное, тревожащее. Все то, что некогда обозначалось громкими, слишком тяжелыми, невозможно пафосными словами. «Любовь», «долг», «верность», «величие», «честь». «Государство», «патриотизм», «родина», «культура». Разве эти слова имеют какой-нибудь смысл? Они лишь раздражают. От них болит голова.

Но голод становится невыносим. Раз в месяц – уже мало. Чаще – невозможно. Он сам когда-то установил правила своего мира. Чтобы нарушать правила, хоть свои, хоть чужие, нужно быть сытым и сильным. А он голоден и слаб. Он устал. Уж лучше так, как-нибудь… Кроме того, голод можно приглушить. Есть вещи, созерцая которые, забываешь о голоде.

Морл созерцал руками. Его пальцы играли роль вкусовых рецепторов. Прикасаясь к таким вещам, он чувствовал их жизнь и забирал несколько капель этой жизни себе. Голод ненадолго отступал. Одной из этих вещей было старинное электронное пианино. Когда Морла привезли в этот дом, оно уже стояло здесь. Наверное, оно стояло здесь всегда. Родилось вместе с домом. Но слепой впервые подошел к нему лишь три года назад. Как ни странно, инструмент был в полном порядке.

И сейчас, в ожидании другой вещи, обещанной Камилом, он поднял крышку пианино и положил трепещущие от предвкушения пальцы на клавиши. Он не умел играть. В инструменте были заложены программы обучения, но он не использовал их. Ему не нужно было уметь играть, извлекать из этой вещи стройное благозвучие. Жизнь инструмента легко вытекала из него вместе с теми корявыми импровизированными мелодиями, тихими, робкими, запинающимися, что создавались на ощупь пальцами слепого. Он наслаждался и тем, и другим – и произвольным набором напевных звуков, и ласканием гладких, прохладных, податливых клавиш. Только очень опытное женское тело, или, напротив, очень неопытное, может дать подобные ощущения.