Армагед-дом
Шрифт:
Но обсуждать все это с Рысюком не входило в ее планы.
– Лидка, – глухо сказал Рысюк. – Ты, наверное, думаешь, что я суюсь не в свое дело. Но я, в отличие от тебя, читал монографии Зарудного, его работы по истории…
– Ага, – отозвалась она равнодушно. – Он тебя вспоминал. Такой, говорит, в вашем лицее талантливый мальчик, надежда кризисной истории…
Рысюк помолчал, и Лидка с удовольствием увидела, как Игорь краснеет.
– Да! – с вызовом сказал Рысюк, несильно ударяя кулаком по ветхой столешнице. – Я собираюсь быть кризисологом, и я им буду! И я имею достаточно информации, чтобы утверждать… чтобы предполагать… Что Зарудный очень близко подошел к… созданию теории апокалипсиса. К каким-то основополагающим вещам…
– Какой ты умный, – сказала Лидка. – Никто не догадался, только ты.
– Если бы никто не догадался, – сказал Рысюк шепотом, – то Зарудный был бы жив. Неужели ты всерьез думаешь, что его убил этот Бродовский, эта банда с чистой душой? Или эти невнятные «политические противники»? Лида… Лида, ты чего?!
Она уже ревела. Давилась слезами.
И потому не сказала Рысюку про эти зарудновские слова: «…Очень важное выступление по первому каналу. Мое выступление… Я думаю, что это будет поворот… в нашей общей судьбе. Я очень на это надеюсь».
– Все просто, – сказал Андрей Игоревич. – Тысячу лет человечество вертится, как белка в колесе. Цикла едва хватает на то, чтобы восстановить разрушенное. А когда потенциал для прорыва худо-бедно наращивается, все начинается сначала. Развал, распад, апокалипсис… Мы балансируем на грани, мы не растем, но и не скатываемся к первобытному состоянию.
Кто поставил Ворота? Тот, кто хочет, чтобы мы оставались белкой в колесе, живой и потешной, и безопасной белкой…
Он сидел на ограде пустого вольера. За его спиной плыли и плыли в небе облака.
– Лида, Лидочка, не плачь. Я прожил хорошую жизнь, я понял, что…
– Вставай. Вставай. Встава-ай!!
Темнота. Чьи-то руки, трясущие за плечи, да так, что немудрено проглотить язык.
– Лида! Вставай! Началось! Да вставай же!
Какой страшный сон, подумала она и щипнула себя за руку. Боль была тупая, но вполне ощутимая.
– Началось, Лида… Одевайся! Скорей!
Комната заплыла красным. Тяжелый свет пробивался сквозь неплотно закрытые шторы.
– Мама?!
– Подъем! – гаркнул из прихожей отец. – Никаких нюней, никаких соплей! Через минуту выходим…
Казалось, он даже рад. Казалось, он стал выше ростом – оттого, что он больше не жалкий безработный, продавший за долги все, что только можно, а мужчина, отец семейства, готовый бороться за жизнь маленького вверенного ему прайда.
Шорох ног, как в подземном переходе. Так показалось Лидке со сна.
– Отойди от окна!
Она успела заметить. Небо, неравномерно подсвеченное красным. Ручейки людей, вытекающие из подъездов и дворов. Запруженная людьми улица.
Страх пришел только сейчас. Когда она увидела это море движущихся голов. Текучее человеческое море.
– Штаб ГО, – глухо сказал радиоприемник. – Слушать всем. Опасность со стороны моря. Линия обороны проходит по улицам Флотской – Попова – Январскому проспекту. Внимание! Направление эвакуации – северо-восток, линия пригородной железнодорожной ветки. Запрещено использовать транспортные средства! За использование автомашин в зоне эвакуации расстрел на месте!
Мягко качнулся пол. Задребезжала в шкафу посуда, закачались люстры, с подоконника грянулась ваза. Яна взвизгнула.
– Тихо! – прикрикнула мама.
Тимур неразборчиво бубнил себе под нос. Над самой крышей пролетел вертолет. От грохота на мгновение заложило уши.
Путаясь в ремнях, Лидка нацепила на спину рюкзачок. С застежкой на груди, так, чтобы в случае надобности можно было легко избавиться от ноши.
Тимур все бормотал и бормотал; Лидка взяла с вешалки шарф. Отец поймал ее руку:
– Не надо… Проверьте, чтобы ни у кого на шее ничего не было. Тимур, ты меня слышишь, или ты уже обосрался?
Лидка вздрогнула. Отец в жизни не бранился, тем более при детях.
– Я в порядке, – сказал Тимур после паузы.
– Тогда ты с мамой. Я с девочками. Пошли.
Щелкнула, захлопываясь, дверь. И наступил пик Лидкиного страха – щелчок положил конец прежней жизни. Все всерьез. Всему конец. Щелк.
– Не бойся, – жалобным дрожащим голосом сказала Яна.
Лидка молчала, героически удерживаясь от слез.
Соседи уходили. Внизу торопливо хлопнула входная дверь, щелкнул замок на втором этаже, а на четвертом кто-то торопливо поворачивал ключ. Хотя стоило ли трудиться?…
Они спускались, и знакомая с детства лестница казалась большой фотолабораторией – из-за густого красного света. Впереди шли мама с Тимуром, сзади отец вел Лидку и Яну, вел за руки, как маленьких.
– Ничего, – повторял отец, сжимая потную Лидкину ладонь. – Ничего, ничего…
Двор. Скамейка. Не светится ни одно окно, ни один фонарь, но света и так довольно. Низкие тучи отражают зарево, поднимающееся за горизонтом. Над морем.
И запах. Какой запах. Гари и гнили одновременно. И ни ветерка.
– Быстро пройти Угловую, – сказал отец в спину Тимуру. – Как можно быстрее. Потому что она узкая.
– Внимание! – радиоприемник помещался теперь у папы за поясом. – Штаб ГО сообщает: опасность с моря! Линия обороны переместилась к Торговой площади. Внимание, линия обороны проходит по улицам Малой Угловой – Липской – Торговой…
Молчаливые люди вокруг одновременно прибавили ходу. На секунду потеряв из виду Тимура с мамой, Лидка шагнула со двора на улицу.
Вот тут была настоящая толпа. Тимур и мама мелькнули впереди и пропали снова; отец прибавил ходу, пытаясь догнать их. Со всех сторон закричали: