Арестант
Шрифт:
Контурная карта, колючкой намеченная, старым беззубым зэком выколотая. Страна с миллионным населением, со своей историей, со своими песнями, традициями, даже со своими деньгами [45] . Со своими легендами и языком… Да это же целая КУЛЬТУРА!
— Культура? — спросит возмущенный читатель. — Вот это — страшное, кровавое, основанное на насилии и жестокости — это КУЛЬТУРА? Вы ЭТО называете культурой?
Так скажет возмущенный читатель. И авторы не станут с ним спорить… к чему?
45
Во времена уже подзабытые деньги не могли находиться внутри зоны. За сокрытие советских дензнаков зэку полагался расстрел (сотруднику лагеря — трибунал и срок). Вместо денег зэки пользовались расчетными квитанциями, отпечатанными в гостипографиях. На них имелись даже водяные знаки! В Соловецких лагерях особого назначения (СЛОН) ходили специальные боны с гербом — изображением слоника. Где еще, в какой стране мира найдете вы такое?
— Вор должен сидеть в тюрьме! — повторит читатель крылатую фразу. И, может быть, стукнет кулаком по столу. Звякнет ложка в стакане с янтарным чаем, и посмотрит удивленно дремлющий огромный котище. Хорошо у тебя в доме, читатель, уютно…
…Стучат колеса на стыках. Катит спецэшелон N 934 по городам и весям, местам не столь отдаленным… Стучат колеса, стучат. Тянется за поездом длинный белый шлейф.
— Вор должен сидеть в тюрьме!!!
Ты прав, читатель. И ты, Немезида, права. Конечно, должен…
Стучат колеса, лязгают сцепки, искрится снег, и все ближе горы Уральские, все ближе. Самоцветные горы, каторжные. Стоит вдоль чугунки тайга. Потрескивает от лютого мороза. Нет ей конца, нет края…
Обнорского перевели в Кресты. Для того чтобы автозакам въезжать в СИЗО, напротив тюремных ворот на Арсенальной набережной стоит светофор. Красный свет на нем загорается только тогда, когда Кресты выпускают из своих стен автозак или принимают его внутрь.
…Вспыхивает красный, останавливается движение двух транспортных потоков на набережной, и откатываются в сторону ворота. Выезжает ЗИЛ или ГАЗ с фургоном без окон. Раньше в народе их называли «Черный ворон». Теперь это название подзабыли…
Итак, утром открываются тюремные ворота, и глухой, без окон, фургон выруливает на Арсенальную набережную. Внутри, в тесных зарешеченных боксах, люди. По-другому — подследственные. Или — спецконтингент. В узеньком коридорчике между боксов — конвоир. Утром автозак развозит спецконтингент по потребностям: кого в суд, кого на следственный эксперимент. На обратном пути он собирает пополнение СИЗО из районных ИВС. Также вспыхивает, перекрывая движение, светофор. Визжат тормоза машин, отъезжают в сторону ворота, и «Черный ворон» вкатывается в кирпичный шлюз. Внутренние ворота не откроют до тех пор, пока не закроют наружные.
Добро пожаловать в ДОПР [46] .
Первого октября девяносто четвертого года журналист Андрей Обнорский въехал на территорию ИЗ 45/1 Кресты в стальном чреве «Черного ворона». Ворота закрылись.
— Ну, здорово, дом родной! — заорал дурным голосом кто-то невидимый Андрею из дальнего бокса.
— Ты поори у меня, — сказал безразлично и беззлобно конвоир. А чего, действительно, особенного?
Обнорский сидел с закрытыми глазами, прислонившись затылком к холодной стальной стенке фургона. Мыслей не было никаких.
46
ДОПР — дом предварительного заключения. Название старое, ныне не употребляется.
Среди десяти с лишним тысяч обитателей Крестов около двухсот составляли бывшие сотрудники правоохранительной системы. В основном — менты. Их личные дела украшает аббревиатура — БС, что и означает — бывший сотрудник.
Хороший он или плохой, жертва обстоятельств или заматеревший преступник, все же он свой… вроде бы свой. Отношение к БС помягче, чем к прочему спецконтингенту. Все под Богом ходим, все помним пословицу про суму да про тюрьму. Жизнь разные курбеты делает: сегодня ты ходишь в операх тюремных, при ксиве и власти. А завтра? Дашь ты гарантию, что завтра сам не окажешься здесь?… Вот то-то. Потому и относятся к БС мягче, лояльней. В тюрьме тоже есть свои касты, свои аристократы и свои парии.
Обнорского поместили в красную хату — камеру, где содержатся вчерашние сотрудники милиции, завтрашние осужденные. Ах, неправды сколько в этом вчерашние, завтрашние… Следствие в России идет неспешно. Между вчера и завтра, между арестом и судом проходят месяцы, иногда годы. Где вчера? Где завтра?… Что между ними?
Есть только миг между прошлым и будущим, поется в популярной песне, именно он называется жизнь. Вот так, ребята.
Между прошлым и будущим подследственного — Кресты: камера, бессонница, допросы, коридоры и галереи. Бесконечные тюремные галереи с одинаковыми дверями камер, с затянутыми сеткой лестничными маршами. Да прогулочный дворик… серое небо… И снова бесконечные галереи, галереи, галереи. Камера. И завтра. И послезавтра. И через месяц. И…
Есть только миг между прошлым и будущим…
Женщина-контролер подвела Андрея к двери камеры N 293:
— Лицом к стене.
Он повернулся лицом к неровной, покрашенной в темно-коричневый цвет стене… И вдруг услышал гортанный голос, напевающий по-арабски! Знакомый мотив, знакомые слова… Он и сам когда-то напевал эту песню. Значит, все-таки прав Никита: я сошел с ума.
Контролерша зазвенела ключами. Скрипнула дверь. Голос стал громче. Андрей Обнорский стоял на галерее второго этажа старинной питерской тюрьмы и слушал песню на арабском языке. Конечно же, это бред… Этого просто не может быть. Он стоял, прижимая к себе казенные манатки: матрац, тощую подушку, одеяло с пододеяльником и две серые простыни. На застиранной, остро пахнущей дезинфекцией ткани слабо проглядывали фиолетовые штампы… А голос все звучал, и жаркий ветер гнал песок над барханами, обжигал сухую обветренную кожу, забрасывал песчинки в карманы непривычной палестинской формы.
— Что встал? Заходи!
Ладонь контролерши несильно подтолкнула Обнорского в бок. Он очнулся, сделал шаг влево и остановился на пороге камеры N 293. Контролерша еще раз подтолкнула Андрея кулаком в спину. Он сделал еще два шага и вошел внутрь. Дверь за спиной захлопнулась. Шесть пар глаз с интересом смотрели на новенького. Резко оборвалась арабская песня.
— Никак к нам еще одного басурманина прислали? — сказал чей-то голос.
Обнорский стоял у входа в камеру. С обеих сторон, с трехъярусных коек, уходящих под сводчатый потолок, на него смотрели незнакомые глаза. В первый момент ему показалось, что их очень много… По тюремным понятиям камера была полупустой — всего-то шесть человек. Ему казалось — двадцать…
— Прислали еще одного продажного русского полицейского, — негромко сказал чей-то голос по-арабски. — Дурака и пьяницу.
…Все-таки — бред. Все-таки — галлюцинации… Обнорский молчал.
— А у нас в деревне здороваются, когда в хату входят.
Андрей понял, что обращаются к нему. Неужели галлюцинации бывают такими достоверными?
— Похоже, новый мусульманин немой, ребята.
— Он такой же мусульманин, — негромко прозвучало по-арабски откуда-то сверху, — как я еврей, ник уммак [47] .
47
Ругательство по-арабски (аналогично русскому … твою мать).