Аракчеев
Шрифт:
— Нет, он живет здесь…
— Здесь? — с недоумением повторила Настя.
— Да, здесь… Я люблю Семена Павловича.
Настя даже вскочила с места.
— Лекаря… буку?..
— Он несчастлив… оттого и мрачен…
— Зверь… — решительным тоном сказала Настя.
— Зверя-то и приручить… — проговорила молодая девушка опять фразою из романа. — Ты мне поможешь? — заискивающим тоном продолжала она.
— Я?!
— Да, ты…
— Что же я могу?..
— А я вот сейчас… как все заснут, заболею и пошлю тебя за ним… Он придет, а ты уйдешь…
— Что вы, барышня?.. Ночью… с ним вы с глазу на глаз останетесь… И не страшно?
Настя наклонилась к Татьяне Борисовне и что-то озабоченно зашептала.
«Пустяки…» — решила молодая девушка.
— А как граф узнает, что я в этом деле вам потворщица… не миновать мне конюшни… — испуганно заметила Настя.
— А как он это узнает?.. Заболеть что ли я не могу… а ты перепугаться и побежать за доктором…
— Отчего, скажет, меня не разбудили… ведь вы знаете, что он с вами, как с сырым яйцом носится…
— Мне ли не знать, надоел до одури…
— Вот то-то и оно-то…
— Скажешь, беспокоить не осмелилась… Сделай, голубушка, как я говорю… если меня любишь… Иначе, сейчас же убегу… до утра…
— С нами крестная сила… Ведь октябрь к концу идет, на дворе холодина такая… сырость…
— Все равно… Умирать, так умирать… а так жить я не могу… слышишь, не могу…
Татьяна Борисовна схватилась за голову.
— Слышу-с, барышня, слышу-с… Будь по-вашему… сделаю… себя не пожалею, а сделаю… Только не дело вы затеваете… Скажет он все графу… помяните мое слово… Тем все и кончится…
— Небось… не скажет… тоже не из железа, чай, истукан он…
— Истукан, верное слово сказали, истукан…
— Посмотрим…
Часа два еще говорила с Настей Татьяна Борисовна и, наконец, послала ее убедиться, все ли заснули в графском доме. Настя вернулась через несколько минут.
— Все, барышня, кажись, спят, тихо!
— Так ступай!
— Ох, барышня, не отложить ли?! — покачала головой Настя.
— Ступай! — уже нетерпеливо, с сердцем крикнула Татьяна Борисовна.
Настя вышла не спеша, продолжая качать головой.
Татьяна Борисовна осталась одна и стала вслушиваться в окружающую тишину.
«Будь что будет… — мелькнуло в ее голове. — Не истукан же он, на самом деле…»
Она откинула одеяло и оглядела себя с самодовольным видом. Высокая девственная грудь от переживаемого волнения страсти, распаленной рассказами горничной, колыхалась под тонким полотном сорочки, обнаженное плечо и полная рука, казалось, были изваяны из розового мрамора и покрыты тем мелким пухом, который делает сходство плеча молодой девушки с нежным персиком.
Надо было быть на самом деле истуканом, чтобы устоять против этого чарующего соблазна.
Татьяна Борисовна натянула одеяло на себя и продолжала прислушиваться… Щеки ее пылали горячечным румянцем, глаза сверкали лихорадочным блеском — она была несомненно больна, больна избытком здоровья.
В голове ее носилась во всех подробностях та сцена французского романа, которую она решила повторить с Семеном Павловичем. Там тоже был доктор и молодая жена старого барона, которую он держал взаперти.
Татьяна Борисовна не знала, что ее тетка Настасья Минкина собственным умом дошла до почти подобной же сцены, которую она, как припомнит читатель, проделала с Егором Егоровичем Воскресенским.
Наконец послышались шаги. Татьяна Борисовна узнала тяжелую походку доктора и торопливую — Насти.
Молодая девушка замерла и даже как-то съежилась в ожидании. Ей вдруг сделалось страшно.
Дверь отворилась, и в комнату вошел Семен Павлович со своим обыкновенным серьезно-угрюмым видом.
Настя, отворив ему дверь, тотчас плотно затворила ее и осталась в соседней комнате.
Татьяна Борисовна лежала не шевелясь, с устремленными в одну точку глазами.
— Заболели… чем?.. — отрывисто спросил Орлицкий.
Больная не отвечала.
Семен Павлович положил ей руку на голову.
— Жар! Жажда есть?.. Дайте руку…
Татьяна Борисовна высвободила правую руку из-под одеяла и молча подала ее доктору.
Тот стал слушать пульс, глядя на вынутые часы.
Он не заметил искрящихся зеленым огнем глаз молодой девушки, неподвижно устремленных на него.
— Жар, сильный жар… — повторил как бы про себя Орлицкий. — Еще где чувствуете боль?
— Здесь! — указала, освободив левую руку, на грудь Татьяна Борисовна.
Семен Павлович бесстрастно откинув одеяло, наклонился к груди молодой девушки, чтобы выслушать ее.
Вдруг больная обхватила его за шею горячими руками стала покрывать его лицо, глаза, губы страстными поцелуями.
Ошеломленный неожиданностью, Орлицкий с силой отшатнулся от постели, но руки Татьяны Борисовны точно окостенели и она всем туловищем повисла на шее Орлицкого, продолжая целовать его с бешеной страстью.
Слабый полусвет лампады освещал ее огнем пылавшее лицо с блестящими, уже совершенно зелеными глазами, ее колыхавшуюся страстью роскошную грудь.
В глазах Семена Павловича вдруг сверкнул огонь ответной страсти… Руки против его воли обхватили талию молодой девушки.
Их губы слились во взаимном поцелуе…
Настя сладко вздремнула в соседней комнате. Ее разбудил Орлицкий.
— Иди спать! Татьяне Борисовне лучше, — сказал он.
Голос его дрожал.
«И впрямь, он не истукан!» — ухмыляясь, думала она, провожая из-дому Семена Павловича.