Чтение онлайн

— Токарь, да. Жить-то надо на что-то. Но я не всегда был токарем, Люба. Несколько лет назад я был артистом и играл в одном небольшом театре. И всё вроде бы шло хорошо… Но… моя жена, — я к тогда был женат, — ужасно ревновала меня к театру, к актрисам.

— Без всякого повода ревновала?

— Ах, Люба, как вам сказать? Актёры — народ вольный, без комплексов. Вечеринки, посиделки и тому подобное. Я раньше как-то не придавал этому значения: жил, как живётся, вот и всё. А она ревновала-ревновала, а потом взяла, да и ушла от меня, к какому-то работяге. И сына Вадима с собой забрала. И стал я в одночасье «воскресным папой». А жена у меня всегда была железной дамой, не гибкой, и если уж что-то ей в голову втемяшилось, то спорить бесполезно. Ну вот, ушла. А я сорвался, запил. Да так что даже из «воскресных пап» чуть не вылетел. К тому же обрыдл мне этот театр: я тогда решил, что театральная жизнь во всём виновата. И вот, пожалуйста: из-за участившихся запоев меня из театра попросили. Болтался, скитался, играл где придётся, чуть ли не в массовке — зарплата мизерная, самореализации никакой. Как-то между двумя запоями иду я, трезвый, по улице — и вдруг вижу себя со стороны! Причём в тройном исполнении.

— Как это, «в тройном»?

— А встретились мне на улице три алконавта, и все трое елё на ногах стоят. В одном из них я с изумлением узнал своего однокурсника Серёжку, — он-то ко мне и подошёл, попросить у меня десятку на выпивку. Остальные уже и говорить не могли членораздельно. Меня как водой холодной обдало: «Неужели же и я такой же, когда выпью?!» А зрелище, надо сказать, было самое безобразное. Я хотел поговорить с Серёжкой, очень хотел, — узнать его телефон, адрес — хоть что-нибудь!.. Чтобы потом, когда протрезвеет, встретиться с ним, поговорить по-человечески… Да где там! Ничего не соображает Серёжка: то мычит точно животное, то десятку требует. Вот после этой-то встречи и решил я полностью поменять свою жизнь. Бросил пить, освоил профессию токаря и ушёл на завод. Где и работаю. А для себя, для души частенько что-нибудь пишу — рассказ или пьесу… Без этого не могу. Как напишу что-нибудь — вроде легче становиться, будто бы оживает моё разбитое сердце.

— А что же, Кирилл, — простите меня за бестактность, — вы новую семью создать не пробовали?

— Пробовал. Не получается. Я ведь её до сих пор люблю, жену свою бывшую. Так и стоит у меня перед глазами, это точно болезнь какая-то или наваждение что ли…

Мы помолчали.

— А знаете, что я думаю, Кирилл?

— Нет, не знаю, — усмехнулся он.

— Я думаю, что вам нужно просто подождать немного и однажды к вам обязательно придёт какое-нибудь утешение… а наваждение уйдёт. Вы только потерпите.

— Да я и терплю. А может, не заслужил я, Люба, это самое утешение?..

— Да нет же, заслужили. Ведь все, у кого когда-либо по-настоящему разбивалось сердце, заслуживают утешения.

— Откуда вы это знаете, Люба? — с улыбкой спросил он. — У вас же нет сердца!

Взглянув на меня, он тут же добавил:

— Шучу, шучу!.. — и поднял вверх руки, точно сдавался на милость победителя.

— Просто знаю — и всё, — ответила я.

— Ладно. Раз уж вы так уверены, буду терпеливо ожидать утешения, — не то шутя, не то всерьёз произнёс он, хотел встать из-за стола и вдруг с досадой хлопнул себя по лбу. — Люба! Ёлки-палки! Я совсем забыл! Нас ведь Валентина к себе звала.

— Нас? Когда?

— Да сегодня вечером. К семи часам, если я только ничего не перепутал. Вы можете?

— Кажется, могу. А мы вместе поедем? Я ведь даже не знаю, где она живёт…

— Ладно, тогда встречаемся в шесть тридцать в метро Ленинский проспект, согласны?

— У выхода или внутри?

— Ну, разумеется, внутри!.. Вы разве не помните, сколько там выходов? Мы друг друга просто не найдем.

— Ах да, точно… Ну, я тогда выйду из вагона и буду вас ждать.

— Хорошо. Значит шесть-тридцать. Договорились, Люба. А сейчас я, пожалуй, пойду. До свидания.

В этот раз беседа наша велась так непринуждённо, что мне показалось, будто мы знакомы уже целую вечность.

Мы встретились с Кириллом, как и договорились, в половине седьмого, а потом вместе долго плутали в переходах станции метро «Ленинский проспект» в поисках нужного выхода, — и в результате всё равно вышли не туда, куда нужно. Оказывается, Кирилл помнил место жительства Валентины только зрительно. Ещё он знал, что где-то недалеко от нужного нам места есть улочка с ободряющим названием Счастливая. Мы звонили Валентине с моего сотового телефона — никакого ответа. Пришлось искать самим.

— Вы когда у неё в последний раз были, Кирилл?

— Да что-то около года назад. Нет, чуть побольше. Помнится, она мне тогда кролика всучила декоративного.

— Да и как же кролик поживает?

— Кролик умер уже. Его Хруст звали. Всё время весёлый был, играл, а потом заболел и очень быстро, кажется, почти безболезненно умер.

— Понятно. Жалко.

В конце концов, к нашей обоюдной радости мы нашли-таки дом Валентины — Кирилл узнал детский сад и ржавые качели во дворе. Это был обыкновенный дом, «хрущёвка», со светлой парадной и чистой лестницей. Этаж — пятый, последний.

Звонок разлился трелью соловья. Вместо приветствия Валентина с порога набросилась на нас:

— И где вас только носит?

— Да мы тут заплутали немного… — оправдывалась я.

— Заплутали! А позвонить что — нельзя было?

— А мы звонили! Несколько раз!

— Ах, да… Я же звук у телефона отключила! — вспомнила Валентина. — Ну ладно, проходите, раз уж пришли! — разрешила она.

Мы разулись и прошли в большую комнату.

Комната показалась мне не слишком светлой, но очень уютной. Посередине был расстелен большой, видавший виды серый ковер, у окошка стоял стол, напротив стола — небольшой телевизор. У одной из стен — пианино, другая почти полностью закрыта низенькими старыми шкафчиками и стеллажами. На верхних полках вместо книг стоят игрушки. Игрушки тоже, как и ковер на полу, — старые, стиранные-перестиранные: огромный бурый медведь и слоник, Чебурашка и Крокодил Гена, всего и не перечесть, целый игрушечный магазин, только антикварный, кукол среди игрушек не было.

Комнат в квартире Валентины четыре. Одна — гостиная; другая —кабинет для чтения книг и сочинения стихов; третья — «кроличий дом»; а четвёртая — Печальная комната. О ней я вам расскажу немного позже.

Едва мы зашли, Валентина властно отправила Кирилла на кухню, дав ему какое-то поручение. Кирилл не сопротивлялся. Я осталась в гостиной с Валентиной и едва открыла рот, чтобы сказать какой-нибудь комплимент уютному жилищу, как ясно услышала приглушенные рыдания, доносившиеся из кабинета поэтессы.

— Там кто-то плачет?! — удивлённо проговорила я.

— Плачет, — подтвердила Валентина. — Это наша Лена плачет. Аух!

«Лена — это хрупкая юная блондинка», — сразу же вспомнила я и озабоченно поинтересовалась:

— А что случилось?

— Просто-напросто несчастная любовь, — вздохнув, ответила Валентина. — Влюбилась дура в старого козла! Аух!

Я вопросительно уставилась на Валентину. Всё-таки она мастер крепких выражений

— Прямо-таки в козла? — недоверчиво переспросила я.