Амазонка
Шрифт:
— Вот сволочь длинногривая! — сквозь зубы процедила я, осторожно щупая лоб и глядя вослед уносимому напарником священнослужителю, болтавшему ногами и оравшему нечто несуразное:
— Анафема! Антихрист! Акафист! Анапест!
Чтобы хоть немного успокоиться и не собирать вокруг себя толпу сочувствующих, я быстро покинула зал и зашла в зимний сад, решив покурить под сенью какой-нибудь пальмы.
Но мне недолго довелось пробыть в одиночестве — более того, оно было прервано самым бесцеремонным образом! Крепкие мужские руки внезапно обхватили меня сзади за талию, и я оказалась плотно прижата к чьему-то горячему торсу. Для моих взвинченных нервов это было уже слишком — и я не стала церемониться, четко отработав заученную на этот случай комбинацию.
Резкий удар правым локтем поддых — при этом левая рука прочно придерживает кулак правой, создавая точку опоры; затем надо как можно сильнее топнуть ногой, стремясь буквально расплющить ступню невидимого противника; ну и, наконец, как только его хватка ослабеет — с разворота нанести удар в челюсть.
Бедный Петр, никак не ожидавший столь бурной реакции, отлетел от меня как резиновый мячик и, стукнувшись затылком о ствол пальмы, буквально взвыл от боли!
— Ой, это вы! — взвизгнула я, бросаясь к нему. — Извините, но я же не знала…
— Нет-нет, вы действовали на редкость превосходно, — стараясь улыбнуться, прохрипел он. — Это я во всем виноват — не надо было вас пугать.
— Но как? Откуда вы здесь взялись? — Видя, как он морщится и потирает голову, я была готова расплакаться от жалости.
— А это и есть тот самый сюрприз, о котором я вам говорил три дня назад. Карбанович — начальник охраны вашего банка — ушел на пенсию, и Аркадий Петрович предложил мне занять его место.
— Неужели? — Я не могла поверить своим ушам. — Значит, мы теперь будем работать вместе?
— Если только мне удастся оклематься после вашей контратаки, — улыбнулся Петр, нежно глядя на меня. — А ведь я буду вашим непосредственным начальником!
— Ну простите меня, ну, пожалуйста, — как можно более ласково пропела я. — Меня тут так довели всякие болваны, что я уже просто не могла сдерживаться.
— Да, я знаю. Я наблюдал за вами со стороны.
— А что же не подошли раньше?
— Дурака свалял, — смущенно признался Петр. — И, как выяснилось, на свою голову решил застать вас врасплох. — Он вновь комически-красноречиво потер свой затылок. — Хорошо еще, если хромать не буду, — добавил он через минуту, осторожно ступая на поврежденную ногу.
И тут на меня словно снизошло вдохновение! Мгновенно сообразив, как нужно действовать дальше, я медленно приблизилась к нему и, томно улыбаясь, спросила:
— А ведь ты хотел меня поцеловать, для чего и подкрался сзади?
Петр зачарованно глянул в мои зеленые, широко раскрытые глаза и, судорожно кивнув, молча облизнул губы…
— Вот вы где! — послышался голос Херувимова. — А ведь я вас ищу, Ольга Владимировна.
«Что за идиотизм! Не мог найти пять минут спустя, старый боров!»
— Слушаю вас, Аркадий Петрович.
Херувимов нетерпеливо оглянулся на Петра. Улыбнувшись мне и слегка пожав плечами, тот удалился. Но я успела заметить в его глазах столь явное сожаление о несостоявшемся поцелуе, что внутренне возликовала.
— Так что вы хотели сказать? — Я спокойно прикурила новую сигарету и вскинула глаза на банкира.
— Как вам мой юбилей?
— По-моему, все очень мило.
— Но вас здесь никто не обижает?
— Меня не так-то легко обидеть, — самодовольно усмехнулась я.
— Я знаю.
После этой фразы Херувимов вдруг задумался и замолчал, а на его лице появилось невиданное мною дотоле чувство печали. Это еще что за дела?
— Однако вы не очень-то веселы для именинника, — заметила я, когда пауза затянулась.
— А с чего веселиться? — тут же вскинулся Херувимов. — Знаете, Оленька, день рождения вызывает у меня смешанные чувства: с одной стороны, это прекрасно и почетно, что тебя поздравляют с появлением на свет, но с другой — после наступления определенной даты поздравления и юбилеи начинают выглядеть откровенной репетицией похорон!
— Ну-ну, зачем же так мрачно?
— Затем, что это действительно так! Одно дело, когда тебе двадцать лет и все еще впереди, и совсем другое — когда уже пятьдесят, впереди только пенсия, да и вообще, каждый новый год может оказаться последним. Складывается такое впечатление, что поздравлять продолжают только по инерции, лишь бы не переходить к утешениям типа: «Ничего, брат, пятьдесят лет — это еще не старость!»
Подобные излияния были настолько необычны для Херувимова, что я слушала его со все возрастающим удивлением, не зная, что говорить и чем утешать. Но утешить было необходимо, поскольку он подошел ко мне именно за этим.
А, ладно, в конце концов, у человека действительно такой юбилей!
— Не расстраивайтесь, Аркадий Петрович, — ласково произнесла я и, осторожно погладив по жирному загривку, нежно поцеловала в щеку. — Вы еще такой видный мужчи… О черт, да что же вы делаете!
Это негодующее восклицание было вызвано тем, что мгновенно расчувствовавшийся банкир тут же потянулся ко мне с объятиями и даже успел положить свою влажную ладонь на… Короче, пониже моей тонкой талии.
Да что же сегодня такое — мужики клеятся ко мне один за другим! Впору нанимать себе телохранителя! Но пока, за неимением последнего, пришлось мне самой дать Херувимову по рукам и отступить на шаг.
— И это все, для чего вы меня искали? — холодно осведомилась я, сверля его взглядом.
— Нет, что вы, — забормотал он, тяжело вздыхая и опуская глаза, — поверьте, это получилось чисто случайно… Не сердитесь.
— Ладно, не сержусь, и что дальше?
— Видите ли, милая Оленька, у меня к вам имеется одно деликатнейшее, можно даже сказать, чрезвычайно интимное поручение…
— Знаете, Аркадий Петрович, — тут же усмехнулась я, — порой мне хочется повесить себе на грудь табличку, на которой огромными буквами будет написано: «Интим, черт бы вас всех побрал, не предлагать!»