Алые всадники
Шрифт:
И только тут лишь узнал Иван Распопов, что творится на селе.
Где Москва! Где Ленин!
Полюшка-черничка, косорученька, жужжит, жужжит над покойником. Темные, смутные словеса заупокойных псалмов как растревоженные сонные осенние пчелы.
Мысли Ивановы уже не волокутся, как давеча, под сараем, – стремительно мчатся в дикой скачке.
Вот воюет он, Иван Распопов, красный боец, третий год воюет за Советскую власть. Жизни не щадя, крепко веруя, что бьется за великую правду.
Но что она – эта правда?
Москва. Ленин. Совет Народных Комиссаров.
На походе пели с присвистом, с гиком:
Так за Совет Народных КомиссаровМы грянем громкое «ура»!Когда перед строем сам комдив прикалывал боевой орден к Ивановой гимнастерке и говорил речь, а музыка полковая гудела в трубы и били барабаны, – все то же маячило в уме: Москва, Ленин, Мировая Революция.
Долго, долго не бывал дома. И вот наконец попал на родную, как говорится, пепелищу. В Комариху в разлюбезную.
И что же? Что нашел?
Где Ленин? Где Мировая Революция? Где правда? Нычого нэма. Один Попешко, царь и бог, хай ему бис, распросукиному сыну…
Жужжит, жужжит Полюшка-косорученька. Гаснет короткий зимний денек.
Собрание
Пересчитали мужики побитых, оказалось девять душ. Кривой Охримчик сказал:
– Заховаты треба. Крещеные все ж таки.
Велел рыть могилу. И чтоб всем – в обязательном порядке – на собрание.
Собрались, как и прежде, в сельсовете. Расселись, закурили. Срамно выругавшись, Римша полез было рвать со стены портреты, но кривой не дал.
– Ось ты ж, бачу, и дурень! – сказал с досадой. – Таки важнеющи господа, хай соби висять… Чи тоби Карла Маркса соли пид хвист насыпав? Чи шо? Нам Попешкин з коммунистамы поперек глотки сталы, ось об чем треба обмозговаты…
– Правильно, дядька Охрим!
– У самую точку! – загалдели мужики.
– Так шо ж зараз робыть будемо? – спросил Кривой.
Закряхтели, засопели мужики. «Шо робыть… О-хо-хо…» Синей тучей клубился махорочный дым. «Шо робыть!»
– Эх вы, работнички всемирные! – захохотал Римша. – Поджали хвосты-то? Молчите? Ну, так и быть, скажу, чего будем. Пить будем и гулять будем, а смерть придет – помирать будем! Вот такая наша, мужики, плацформа на текущий момент…
Зашевелились, зашумели, загоготали.
– Ну, Римша!
– Ось каторжный!
– Ему зараз тильки пить да гулять…
– Хо-хо!
– Га-га-га!
– Цыцте! – крикнул Охрим. – Да цыцте же! Бачу на вас – як хлопьята малые… То ж время найшлы – шутковаты!
Валентин
– Они думают, что побили продотряд да коммунистов, так теперь им медаль дадут, – насмешливо сказал Валентин.
Он вошел незаметно и стоял в дверях – плотный, мордастый. Залихватски подбоченясь, подкручивал золотистые колечки франтовских усов.
– А что Попешко сейчас, – продолжал, уверенно, вальяжно подходя к столу, – что Попешко сейчас уже гонцов разослал в Зареченск, а то и в самую губернию – так нам до того и дела нету… Что вот-вот, того гляди, нагрянут чекисты – это нам все до едреной фени… Да вы что, олухи царя небесного, головы, что ли, вовсе потеряли? – крикнул он, наконец-то отняв руку от усов и картинно, со сжатым кулаком, воздымая ее к прокуренному потолку. – Действовать надо, господа мужики! Действовать, а не зевать… Чтоб к завтрему весь уезд поднялся! Примером чтоб наша Комариха стала! Так я говорю, господа мужики?
– Так! Так!
– Пра-а-а-вильна-а!
– Бей комиссаров!
Рев, свист, гогот. Валентин спокойно ждет. Снова колечко золотистого уса покручивает белая, холеная рука.
– Теперь, господа мужики, об чем вопрос? Вопрос теперь об командире. Без командира нам никак невозможно – побьют. Так что давайте думайте, кого выбирать будем…
И вот тут кривой уже не шепотом, не с оглядкой, как тогда на гумне возле кухни, а громко и не таясь, назвал Ивана Распопова.
«Дэ ж та Москва!»
– Та вы шо – белены обожралысь?! – вскричал Иван. – Шо б мэнэ устревать в подобную бузу? Шо б мэнэ, Ивана Распопова, у полку перед строем объявилы предателем та дезертиром?! Шо б я, три года отвоевав за Совецку власть, зараз супротив нее повернув? Та вы – шо?!
Мужики стеной стояли, окружив Ивана. Они молчали, но от гулкого их дыхания трепетало пламя свечи в изголовье покойника. Жинка, дети, Полюшка-черничка испуганно забились в угол. Мать завыла, запричитала тихонько: думала, что раз по Ивана пришли, то и его туда ж, куда продотрядцев с комбедом.
– Чего тилипаешься? – строго сказал кривой. – Ты за Совецку власть, ну так и мы ж за нее. Коммунистов действительно фактически побилы… а шо воны тоби зробилы, те коммунисты? А? Ось батько твой лежит бездыханный, а то б вин казав…
И опять проблеснуло в голове Ивана: «Дэ ж та Москва? Дэ ж той Ленин? Дэ ж той Совет Народных Комиссарив? Нычого нэма. Мабуть, и верно кажуть мужики – шоб Совецка власть, да тилькы без коммунистив? Обмозговать бы в тишине и покое… А где для раздумья время взять?..»
Тут сквозь рев и свист бурана явственно послышались заполошные удары набатного колокола.
– Це шо ж то таке? – прислушался Иван.
– А то, голуба, шо мундир надевай, – сказал кривой. – Та шоб при усих при регалиях – орден и шо там е у тоби… Пийшлы, атаман, присягу давать будешь!
Вот так-то порой оборачиваются пути-дороги человеческой судьбы.
Клятва
Перед алтарем, на нижней ступеньке амвона, при тусклом мерцании свечей, под суровыми, сердитыми взглядами бородатых божьих угодников, стоял Иван Распопов и вслед за попом Христофором, словно эхо, повторял жестокие, непреклонные слова клятвы: