Чтение онлайн

На следующий день, стоя в очереди в бюро приема передач, я с ее помощью разучивала самые распространенные грузинские слова и выражения...

***

Отари ввели в зал судебных заседаний вместе с двумя мужчинами, которых я никогда не видела. Я вспомнила, как он рассказывал: 'А мы с Нодаром, это друг мой, и еще один грузин - на дело ходим!' Ну да, все правильно: групповое преступление, судят всех вместе...

Я жадно на него смотрела. Он шел к скамье подсудимых в сопровождении милиционеров и выглядел так, будто и не было для него четырех месяцев тюремного заключения. Подтянутый, стройный - в чистой рубашке, что выгладила вчера ему тетя Циала, в своих любимых вельветовых джинсах. Он был все тот же, мой мужчина! И все-таки, с тревогой отметила я, он похудел, осунулся. Сердце мое трепетало. Бедный мой, любимый!..

Он взволнованно оглядывал зал, всматривался в присутствующих. Я не выдержала и вскочила с места:

– Отари, я здесь!

Он увидел, полыхнул взглядом, подался ко мне. Милиционер предостерегающе положил руку ему на плечо. Отари, не сводя с меня взгляда, зашел за барьер, отделявший от зала скамью подсудимых. Тетя Циала помахала ему рукой. Он благодарно кивнул ей. Я села и громко сказала:

– Ме шен миквархар! (Я тебя люблю!)

В его глазах засверкали слезы. Он неотрывно смотрел на меня.

Это было самым главным - его любящий, зовущий, сияющий взгляд. Все остальное не имело значения. Все эти люди вокруг - судья, присяжные, обвинитель, адвокат, потерпевшие, свидетели... Все, кто что-то говорил, доказывал, задавал вопросы, отвечал, спорил... Все они не играли никакой роли. Да, они решали судьбу Отари. Но в реальности нашей любви они не решали ничего. Там все оставалось неизменным - свет, нежность, признанья, слезы, огонь...

Судебное разбирательство длилось долго, больше трех месяцев. Дело Отари рассматривалось на семи заседаниях, мы с тетей Циалой были на каждом из них. Все это время она жила у меня. С ее помощью я довольно быстро выучила грузинский язык и стала свободно на нем разговаривать. Письма в посылках для Отари я стала писать только по-грузински, ему это нравилось.

Но последние перед нашей долгой разлукой слова я сказала ему по-русски.

Суд приговорил Отари к семи годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Когда его уводили после оглашения приговора, он потерянно оглянулся и вдруг с отчаянием выкрикнул:

– Оля!

Мои слова прозвучали громко, на весь зал:

– Я буду ждать!

Глава IV

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Моего любимого увезли в Приморский край. Там, на берегу Славянского залива Японского моря, стоял поселок городского типа Славянка. А возле него располагалась исправительная колония строгого режима. Отари отбывал наказание в ней. Нас разделяли десять тысяч километров.

Если клетку с птицей накрыть полотенцем или одеялом, птица мгновенно засыпает. Таков закон ее бытия. Она не может петь, играть, скакать по жердочкам, клевать зернышки, пить и купаться в сумерках. Без солнечного света жизнь для нее лишена радости и не имеет смысла.

Когда Отари отправили в колонию, моя душа - беспокойная птица в железной клетке обстоятельств - уснула. В моей жизни зашло солнце, в ней стало темно. До вынесения приговора все было иначе. За многие месяцы предварительного следствия и судебного разбирательства я смирилась с отсутствием Отари. Мне было одиноко, я тосковала. Но знала: он здесь, совсем недалеко, в нескольких километрах от моего дома. Его прячут за глухими стенами Бутырской тюрьмы, но... Я чувствовала его, слышала его мысли, жила его жизнью. Да, я жила, моя птица-душа ранила крылья о прутья своей клетки, но упрямо продолжала биться за счастье.

Еще вчера я собирала посылки для передачи Отари, писала ему записки, шла на очередное судебное заседание. Еще вчера знала, что увижу его в зале суда. Еще вчера с нетерпением ждала, когда огонь его любящего взгляда согреет меня. Но вот настал роковой день - и у меня отняли эту радость.

Отари увезли на край света. Я не увижу его целых семь лет...

Семь лет! В минуты отчаяния мне казалось, что это срок, не оставляющий надежд.

Я вспоминала себя первоклашкой, когда меня дразнили толстой Платонихой. Тогда я тихо плакала ночами. 'Горе! Горе! Крокодил солнце в небе проглотил!'... Сейчас мое солнце снова попало в пасть этому злому крокодилу. И я не знала, как мне справиться с бедой.

Свет погас. Моя птица-душа уснула.

Я ходила, как сомнамбула. Ничего не видела и не слышала, ни о чем не думала, все делала автоматически. Я не помню, как провожала тетю Циалу и что она мне говорила на прощанье. А может быть, я ее не провожала? И она ничего не говорила, а только гладила меня по голове и с тревогой смотрела в глаза? Что-то такое было... Я не помню. В памяти о тех днях осталось удивление - от того, что по моим щекам постоянно текли слезы. 'Как такое может быть?
– думала я.
– Ведь я ничего не чувствую, мне не больно. Почему же я плачу? Кто это плачет?..'

Слезами во сне обливалась моя душа.

Я ни с кем не общалась. Мне звонили Ирка Цветкова и Мишка Ефремов, заходила Алиса - они не услышали от меня ни слова. Я односложно отвечала на вопросы встревоженных родителей, а когда они звали меня обедать, механически садилась за стол и ела, не ощущая вкуса. Мама стала чаще обычного посылать меня в магазин за продуктами - наверное, для того, чтобы как-то расшевелить. Это не помогало. Я молча отдавала ей покупки и уходила в свою комнату. Там было тихо, там меня никто не тревожил. Там я могла сидеть в кресле до вечера, до темноты. Могла неотрывно смотреть на руки-цветы, что тянулись над книжными полками к небу. В ушах звучал голос Пола Маккартни, он пел 'Yesterday', и голос Отари:

– Не хочу чай. Хочу с тобой танцевать!

Он крепко обнимал меня в танце, жарко целовал, но я оставалась безучастной. Только чувствовала, как слезы текут и текут по щекам. Я их не утирала: горячая соленая влага обжигала губы, и это напоминало, что я еще жива.

В комнату заходил отец, садился возле меня и молчал. Почему-то в его присутствии я начинала дышать глубже. Вспоминала о том, что за окном раскинулся огромный и шумный мир, что у меня в нем была своя жизнь, что ее озарял яркий солнечный свет...

– Все наладится, дочь, - слышала я голос отца.
– Не сдавайся...

Что-то оживало во мне от этих слов, упрямо пыталось подняться на ноги. Я ведь привыкла не сдаваться, никогда не сдавалась. Может быть, действительно, все еще наладится?..

Но папа уходил. Сгущались сумерки. В них скрывались от меня руки-цветы. Я уже не видела, как они тянутся к небу.

Не раздеваясь, я ложилась на тахту, поворачивалась лицом к стене и смотрела на нее до тех пор, пока не впадала в забытье.