Чтение онлайн

Посреди всего этого техновеликолепия, прямо над стойкой приемщика, прикноплена скромная цветная распечатка на половинку листа. Фотография бородатой собаки на фоне травы. Собака черная, трава зеленая, а качество печати такое, что псина узнаваема лишь по белым клыкам, торчащим из веселой ухмылки, и длиннущему вывешенному на фоне бороды языку.

– Добрый, – с подозрительной убежденностью соглашается приемщик. – Чем могу помочь?

Это тот же самый парень, что и в прошлый раз. Рядом с такими людьми Майя всегда внутренне съеживается, зажимается. Она не любит демонстраций силы и не любит тех, кто любит символику насилия. У парня за стойкой светлые и аккуратно подстриженные волосы, но татуировками покрыта не только мощная грудь, а и руки, и спина наверняка тоже – Майя не разглядывала, но уж наверняка там не пиксаровские персонажи. Поэтому дальше она обращается к фотке собаки:

– Мне нужен… э-э… «хеклер и кох». Облегченная версия.

– Конечно, – говорит приемщик, но с места не двигается.

Спустя секунд двадцать Майя вынужденно переводит взгляд с бородатого пса на приемщика. Тот откровенно разглядывает ее.

– Хольгер, – говорит он. – На самом деле даже Хольгер Датский.

– Что?

– Пса так звали, – поясняет парень, и Майя, чтобы не смотреть ему в лицо, сосредотачивается на кожаном жилете.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что жилет представляет собой артефакт двадцатого левела, не иначе. А то и музейную ценность. Он до невозможности вытерт в области боковых швов, карманы оттянуты и совершенно потеряли форму. На груди у выреза виднеется созвездие дырочек – похоже, от значков.

– А это брата, – сообщает парень. – Он был на десять лет старше. Меня, не Хольгера. Сначала сам таскал этот жилет лет десять, а потом мне на пятнадцатилетие подарил, жмотина.

– Извините, но какое мне дело до вашей собаки и вашего брата? – раздражается Майя.

Чтобы возмущение выглядело посерьезнее, приходится-таки поднять глаза на парня. На вид он – совсем не такое уж злобное чудовище. Вполне нормальный молодой мужчина, тяготеющий к околовоенной субкультуре. Мышечная масса очень даже приличная.

Их взгляды скрещиваются, и Майя против воли проникается надеждой, что можно не съеживаться, что он ей не опасен.

– Не знаю, – медленно произносит приемщик. – Думаю, никакого. Еще я думаю, что вам и до «хеклера и коха» тоже никакого дела нет. Думаю, вы ни разу в жизни не стреляли, не знаете, как это делается, и не хотите узнавать, потому что все это вам не по душе. Я прав? – Майя не отвечает, только хлопает глазами, что, видимо, само по себе достаточно красноречиво. – Отлично, с этим разобрались. Мне, кстати, тоже это не по душе. Так зачем вы здесь?

Майя окончательно немеет и, широко распахнув глаза, таращится на приемщика, лихорадочно пытаясь нашарить на своей мысленной полочке с готовыми к употреблению легкими и вежливыми фразами какой-нибудь ответ.

Парень какое-то время созерцает ее потуги, а потом улыбается и, навалившись на стойку, качается в сторону посетительницы и доверительно произносит:

– Это я такой красавчик, да?

Не меньше чем бряцание физической силой, Майю бесят сексуальные намеки, как прозрачные, так и нет, покровительственные двусмысленности, комплименты с подтекстом, корявые попытки флирта и поползновения завести с ней пустой обмен репликами с целью дать выход своему «ах-какой-же-я-самец-поглядите-на-меня». У себя на работе она имеет такого предостаточно и раз за разом вынуждена прохаживаться по тонкой грани между «отшить» и «быть уволенной». Она сыта этим по горло и, когда не на работе, с удовольствием отводит душу, третируя, хамя и жестоко избивая ногами в докерских ботинках всякого, кто к ней сунется. По крайней мере мысленно.

Но у приемщика в ганшеринге совсем другая улыбка. Не «детка, идем-ка со мной» и даже не «детка, оцени-ка мой юмор». Эта улыбка задорна и одновременно бесхитростна, она предлагает просто повеселиться вместе, не выясняя, кто сверху, кто снизу. Взрослые люди не улыбаются так почти никогда. Такая улыбка бывала у Степана – когда он еще улыбался.

И Майя улыбается в ответ.

Китин позвонил на следующий день:

– Сегодня вы познакомитесь с заказчиком. Будьте готовы к часу, Марк. За вами заедут.

– Я еще не сказал, что возьмусь за работу.

– Не сказали, – рассеянно согласился Китин и преспокойно продолжил: – Официально ваш клиент не я, а супруга – то бишь вдова. Реально же вы будете отчитываться мне. Со всеми остальными, включая вдову, молчите и улыбаетесь. Любые сведения для родственников – хоть слово, хоть полслова – только с моего одобрения. Это понятно?

– Нет, – зевнул Марк: времени было одиннадцать часов, и он только-только успел завернуться в электрически-синий шелковый халат с журавлями и добрести до кухни. – Кто оплачивает мои услуги?

– Семья, – помедлив, ответил Китин.

– Значит, полученную информацию я передаю семье. – Марк засыпал кофе в джезву и включил плиту. – Никаких третьих сторон во взаимодействии между мной и клиентом. Это понятно?

Он почти физически ощущал, как Олег Иванович вскипает. Буквально поджелудочной чувствовал, как тот прикладывает усилия к успокоению ума, медленно расслабляется, вдыхает и выдыхает.

– Вы уже знаете, кем был убитый? – нейтральным тоном поинтересовался Китин.

– Знаю.

– Притом что за прошедшие сутки не навещали ни Хуана Цзинь Йе, ни Антона – он же Керамбит – Баринова, ни какого-либо иного поставщика аналогичных услуг, – в тоне Китина прозвучал слабый намек на удовлетворение. – Хорошо, Марк. С формальной частью мы разберемся. До встречи.

Положив трубку, Марк уставился на содержимое джезвы. Сколько он ложек всыпал, три или уже больше? Жесткий переговорщик этот Олег Иванович. Держит в тонусе. Одним махом дал понять, что а) за Марком круглосуточно следят; б) он, Олег Иванович, получил подтверждение способности Марка к самостоятельному дрейфу; и в) его, Олега Ивановича, квалификация Марка устраивает. А, ну да, еще г). Что Марк может кончать ломаться на тему «согласен – не согласен».

К часу дня он едва-едва с грехом пополам успел принять душ, подобрать костюм и дважды выпить кофе. Перед семьей господина Старкова ударять в грязь лицом не хотелось. С другой стороны, похоже, в этом деле требовалось время от времени напоминать окружающим, что ретривер – это вам не дрессированная блоха. Так что после мучительных колебаний Марк остановился на мягком кофейно-твидовом блейзере с заплатками на локтях, клетчатом кашне цвета ириски, изумрудном поло от Тонино Спельты и джинсах. Да, джинсах – самых что ни на есть пролетарских. И замшевых «блюхерах». Осмысленное сочетание элитарного с либеральным. Определенный посыл.