Чтение онлайн

Меркатория (объединявшая большинство представителей тогдашней формации кислорододышащих, хотя и не всех) населяла тогда собственную галактику, как и все прочие жизненные разновидности, и все эти различные галактики существовали бок о бок: каждая пересекалась с остальными, будучи окружена другими галактиками и окружая их, но взаимовлияния между ними не было, разве что изредка — через бесценную и весьма уязвимую систему червоточин.

Мы? Ну, мы были как ложные сигналы в кабельной сети.

Дети-рабы ползли по гигантским лопастям одного из главных винтов дредноута, тащили с собой сварочное оборудование, рюкзаки углеродной ткани, тяжелые клееметы. Неровный гул двигателей корабля и главной энергетической установки наполнял окутывавшие все вокруг клубы коричневого тумана, и весь обтекавший тело огромного корабля газ и сам корпус отвечали жужжащими обертонами, которые нарастали, повышались и понижались, слагаясь в одну бесконечную индустриальную симфонию.

Фассин и полковник наблюдали с открытого мостика, нависавшего над кольцом из двух дюжин гигантских двигателей, как две бригады насельнических детей ползут по гигантским лопастям к их гнутым и искривленным оконечностям.

Винт правого борта был поврежден куском корня тучеросника. Корень этот свалился из тучи и, вероятно, был частью гибнущего тучеросника, который плыл, разлагаясь, в нескольких десятках километрах наверху. Тучеросники были громадными пенистыми растениями — в поперечнике до десяти километров, а высотой раз в пять — десять больше. Как и вся флора газового гиганта, они состояли в основном из газа — насельник в спешке вполне мог промчаться сквозь крону тучеросника и даже не заметить, что оказался в сердцевине растения, а не обычного облака. Людям они казались чудовищными крестами, чем-то средним между вытянутым грибом и медузой размером с грозовую тучу. Входя в повсеместно распространенную кладу, они повсюду сопутствовали насельникам и поглощали водный конденсат из атмосферы газовых гигантов с помощью своих обвисших, плотных и относительно прочных корней, используя разницу температур между слоями атмосферы.

Ближе к концу жизни они поднимались к вершинам холодных туч и более высоким дымчатым слоям, где от них один за другим отламывались отдельные куски. У дредноута были защитные кожухи на винтах, предохранявшие его главную энергетическую установку от плавающих, падающих, взмывающих вверх элементов, но сейчас кусок корня проскользнул между защитным кожухом и самим винтом, частично разрушив тридцатиметровые лопасти, после чего был перемолот и вышвырнут наружу.

Теперь дети-рабы должны были пробраться по длинным лопастям от ступиц до концов и произвести ремонт. Детям с их тонкими, дельтовидными телами и хрупкими на вид щупальцами приходилось нелегко: надо было не только цепляться за вращающиеся лопасти, но и нести ремонтные материалы. Офицеры-насельники на дрейфующих поблизости катерах выкрикивали молодым приказы, угрозы и проклятия.

— Они что, не могли застопорить этот сраный винт? — прокричала полковник Фассину.

Открытый мостик, на котором они расположились, находился на расстоянии в четыре пятых корпуса от луковицеобразного носа гигантского корабля — эллипсоида длиной немногим более двух километров, а в поперечнике — метров четыреста. Двадцать четыре двигателя дредноута выступали наружу в районе кормы, точно гигантское ожерелье из пилонов, проводов, трубчатых предохранительных сеток для винтов и почти шаровидных кожухов. Ветер завывал, обтекая скафандр Хазеренс и маленький стрелоид Фассина.

— Но обороты все-таки сильно снизили! — прокричал в ответ Фассин.

Капитан дредноута перевел двигатели правого борта на режим в четверть мощности, чтобы дети-рабы могли завершить ремонт без больших потерь. Гигантские рули корабля, установленные на восьмигранном хвостовом стабилизаторе сразу за двигателями, были соответствующим образом развернуты, чтобы скомпенсировать возникшее неравномерное распределение тяги.

Фассин бросил взгляд на крейсер сопровождения в кратком разрыве среди туч, в нескольких километрах от них. Другие дредноуты и защитный эскорт из малых кораблей расположились вокруг них по фронту шириной в сотню километров и глубиной в тридцать. Ребенок-раб, добравшись до одной из оконечностей винта, не удержался и сорвался вниз со сдавленным криком, затем ударился о внутреннюю кромку наружной защитной сетки. Вопль его смолк, и обмякшее тело оказалось в струе от всех винтов, которая, закрутив, швырнула его назад, где оно едва избежало нового столкновения с хвостовой частью. Тело исчезло за огромным вертикальным стабилизатором. Потом оно снова показалось на глаза, но теперь, неторопливо вращаясь, медленно устремлялось вниз — в обволакивающую его облачную дымку. Никто из насельников на катерах не удостоил падающее тело взглядом. Десятки оставшихся детей-рабов продолжали сантиметр за сантиметром продвигаться по гигантским лопастям.

Фассин посмотрел на полковника.

— Ай-яй-яй, — сказал он.

Они напросились в попутчики на дредноут, отбывающий к театру военных действий.

Из дома Айсула до центрального вокзала они добирались на тучевагоне, вернее, на двух тучевагонах — во втором разместились багаж Айсула, его дополнительная одежда и Шолиш. Там они сели в поезд дальнего следования из примерно девяноста вагонов, направляющийся к границе зоны ноль (экваториальной зоны) и полосы А, за двадцать тысяч километров. Большую часть пути Айсул жаловался на тяжелое похмелье.

— Вы хотите сказать, что существуете в нынешней форме вот уже десять миллиардов лет, но так и не нашли действенного средства против абстинентного синдрома? — недоуменно спросила Хазеренс.

Они парили в вагоне-ресторане, дожидаясь, когда на кухне рассчитают точный химический состав ирилейтской пищи. Айсул ответил приглушенным голосом из-под прозрачной накидки — насельнического эквивалента темных очков:

— Страдания считаются частью процесса, как и жалобы на них. А также, я бы добавил, и сочувствие, которое страдалец получает от товарищей.

Вид у полковника был скептический.

— А я считала, что вы не чувствуете боли. Разве нет?

— Физической боли — не чувствуем. Наша боль носит душевный характер и обусловлена осознанием того, что мир далеко не так совершенен, как это казалось накануне, и что ты, возможно, выставил себя в дурацком свете. И так далее и тому подобное. Я полагаю, маленьким насельникам это недоступно.

С поезда они сошли в Нуэрсотсе, сферическом городе, повисшем на средней высоте в кипящих неровных кромках северного окончания Экваториального пояса. Нуэрсотсе в диаметре едва достигал тридцати километров, по насельническим меркам был довольно плотно населен, имел высокую прочность и маневренность. Примерно раз в час, по мере приближения одного из колес полосного рубежа, один за другим отбывали конвои скоростных транспортов.

Потом они сели на первое колесо Нуэрсотсейско-Гвефутского полосного рубежа — колоссальное, сложное сооружение в две тысячи километров поперечником, которое вращалось на границе двух атмосферных полос, углубляющихся друг в друга на тысячу километров; вся его огромная масса крутилась под воздействием разнонаправленных газовых потоков по обе стороны от нее. На большинстве газовых гигантов колеса полосных рубежей являлись самыми крупными подвижными структурами, если не брать в расчет опоясывающие эти планеты сети тучетуннелей. Последние двигались в самом тривиальном смысле — носились вокруг планеты со скоростью несколько сотен километров в час вместе со всем, что находилось в планетарной полосе. Насельники считали такое состояние неподвижным.