Чтение онлайн

О том, что послужило причиной провала радиозакладки, в течение нескольких лет можно было только догадываться. Но потом был разоблачен агент ЦРУ, передавший американцам фотокопию спецсообщения КГБ, и все сразу прояснилось.

После обнаружения чужого микрофона в своем посольстве американцы вполне резонно посчитали, что неведомому им противнику (а таковым, вероятнее всего, являлась все же советская разведка) стало известно о проводившихся ими мероприятиях, и потому отказались от услуг некоторых агентов, в том числе и от «Мека». Местная контрразведка также не проявляла к нему никакого интереса, по-прежнему полагая, что он работает на американцев.

«Мек», которому, видимо, порядком надоела маята, связанная с работой на две спецслужбы сразу, воспользовался этим обстоятельством и решил уволиться по собственному желанию. Удерживать его не стали, после чего он на полученные от КГБ и ЦРУ деньги открыл небольшую авторемонтную мастерскую, которая специализировалась на ремонте автомашин советского и американского посольств. И там, и там его считали «своим» человеком, и мастерская процветала.

Я полагаю, что американцы вполне могли списать на обнаруженную в своем посольстве радиозакладку еще один провал, произошедший несколькими годами ранее. Провал тем более болезненный, что на Шилова (а я имею в виду именно его) ЦРУ, судя по всему, возлагало большие надежды. О том, что радиозакладка здесь ни при чем, знали только очень немногие, и никто из них не собирался делиться с американцами этой информацией.

После возвращения в Союз Шилов был взят в активную разработку, однако проводимые мероприятия долго не давали никакого результата. Как потом выяснилось, американская разведка на том этапе поставила перед ним пассивную, но очень ответственную задачу — внедриться в КГБ, условиями связи с резидентурой ЦРУ в Москве не снабдила, а потому ничего подозрительного в действиях Шилова не отмечалось.

Но советская контрразведка всегда отличалась большим упорством и изобретательностью, тем более имея веские основания подозревать человека в сотрудничестве с иностранной разведкой. И потому было решено поставить Шилова в такие условия, чтобы он сам предпринял какие-то действия и попытался проинформировать американцев о своем положении. С этой целью его на год призвали в армию, как офицера запаса, и направили в Прибалтику в одну из режимных воинских частей, где он находился под неусыпным наблюдением военной контрразведки.

Этот замысел полностью себя оправдал! Однажды, оказавшись в увольнении, Шилов опустил в почтовый ящик письмо. В результате проверки содержимого почтового ящика был обнаружен конверт с подставным адресом американской разведки в ФРГ, а в конверте — открытка, написанная от имени иностранного туриста. После того, как на открытке и конверте были обнаружены отпечатки пальцев Шилова, стало ясно, что это какой-то сигнал, истинный смысл которого известен только отправителю и получателю. Так развеялись последние сомнения в том, что Шилов является агентом американской разведки.

Разработка перешла в форсированное окончание: сбор улик, арест, следствие, военный трибунал и неотвратимое возмездие…

После двух бесед в отеле «Мирамар» я никогда больше не встречал «Ринго».

Вскоре после возвращения в страну он подал рапорт с просьбой об отставке, о чем мы узнали из подслушанного разговора Литмана с Гэлбером. При этом мы лишний раз убедились, какой все же сволочной человек этот Дэвид Литман! Но если раньше, когда он изводил «Ринго» своими придирками и подталкивал его на разрыв с ЦРУ, Литман объективно действовал в наших интересах, и потому мы в душе одобряли его поступки, то высказанное им в этом разговоре намерение дать «Ринго» отрицательную характеристику и тем самым помешать ему найти хорошую работу вызвало у нас новый приступ антипатии.

К нашей большой удаче Гэлбер не одобрил намерение Литмана, как до этого не одобрял многие его начинания.

— Зачем вам эта склока, Дэвид? — спросил он. — Вы здесь, он вернется в Вашингтон. Неужели ему тоже не найдется, в чем вас упрекнуть? Так стоит ли трясти грязным бельем?

Когда Литман ушел, Гэлбер попросил свою секретаршу связаться с представительством компании «Тексако» и пригласить к нему Майкла Гонзалеса. Когда и где состоялась их встреча и состоялась ли она вообще, нам выяснить не удалось. Но Гэлбер, видимо, не только поговорил с «Ринго», но и по своим каналам дал о нем благожелательный отзыв, тем самым оказав ему и нам (если бы Гэлбер это знал!) большую услугу.

Как бы то ни было, но не прошло и года, как «Ринго» закончил какие-то курсы, а затем устроился на работу в Информационное агентство США. Через два года он уже поехал за границу в качестве представителя ЮСИА.

Но еще до того, как поступить на курсы, «Ринго» совершил туристскую поездку в Европу, где в одной из нейтральных стран посетил советское посольство и по отработанным на этот случай условиям установил контакт с советской разведкой. Приехал он не с пустыми руками, а с очень ценными сведениями о деятельности ЦРУ. Это было лучшей гарантией искренности «Ринго», и наша щедрость превзошла его ожидания. И когда он стал работать в американском посольстве, с ним была установлена регулярная связь.

На этот раз ему повезло. У него сложились прекрасные отношения с резидентом ЦРУ, и его, как бывшего разведчика, стали привлекать к различным оперативным мероприятиям. Так «Ринго» получил доступ не только к информации посольства, но и к сведениям, которые представляли для нас значительно большую ценность.

Об этом я узнал совершенно случайно спустя много лет от одного старого приятеля, который под большим секретом рассказал, за что он получил орден Красной Звезды. Он даже не подозревал, что к его награде я имею самое непосредственное отношение.

Известие о том, что «Ринго» стал нашим агентом, вызвало во мне противоречивые чувства. С одной стороны, мне было приятно, что наши усилия не пошли прахом. С другой, мне было досадно и горько, потому что после отъезда «Ринго» из страны, когда стало окончательно ясно, что он уходит из ЦРУ и будет для нас навсегда потерян как источник ценной информации, на мою голову со всех сторон обрушился шквал упреков.

В чем меня только ни обвиняли! И в том, что я проявил своеволие, нарушил указания Центра, отступил от утвержденного плана беседы с «Ринго». И в том, что не проявил профессионального умения, не сумел убедить его принять наше предложение о сотрудничестве и загубил верное дело. И в том, что не сумел уговорить его повременить с увольнением из ЦРУ и продолжить его разработку.

Все мои попытки доказать, что я сделал все возможное в сложившейся ситуации, что еще не все потеряно, что двести шестнадцать секунд его раздумий чего-то стоят, и когда-нибудь, возможно, нам удастся получить от «Ринго» пусть разовую, но ценную информацию о ЦРУ, заканчивались тем, что на меня обрушивалась новая порция упреков.

Вернувшись из отпуска в страну, я из личных писем моих друзей узнал, что меня склоняли на отчетно-выборной партийной конференции ПГУ как нерадивого резидента, который в результате своей недисциплинированности и самоуправства завалил ответственное мероприятие.