Адмирал Ушаков
Шрифт:
– Но вы ведь не раз нападали на них как снег на голову?
– Бывало, – улыбнулся Ушаков.
– Внезапность – та же быстрота. Главное – напугать врага: напуган – наполовину побежден. А вас и меня турки боятся. Одного нашего имени. Недаром прозвали по-своему: вас – Ушак-паша, меня – Топал-паша [70] .
Не забыл Суворов и чуму в Херсоне.
– Победить чуму – это, помилуй бог, стоит Измаила! – восторгался он.
– Вы меня захвалите, Александр Васильевич! – смутился Ушаков.
70
Топал – хромой (турецк.).
Вспомнили о графах Мордвинове и Войновиче. Суворов презрительно отозвался о них обоих:
– Немогузнайки. Паркетные шаркуны!
Помянули и покойного князя Потемкина.
Ушаков, зная, что Потемкин относился к Суворову несколько иначе, чем к нему, не особенно распространялся о своем благодетеле.
– А ведь и я – моряк, – сказал вдруг Суворов. – Я имею морской чин!
– Какой? – заинтересовался Ушаков.
– Помилуй бог, я – мичман. Экзамен даже выдержал!
– Ешьте лучше, чем всякую-то юрунду сказывать! – буркнул Прошка, который помогал Федору подавать на стол. Прошка был недоволен, что барин так унижает себя: Ушаков – адмирал, а Суворов – только мичман.
После обеда Суворов лег на часок отдохнуть.
Проснувшись, начал собираться в путь: он хотел выехать из Николаева вечером, по холодку.
– Ну, до свиданья, дорогой Федор Федорович! – обнял он на прощанье Ушакова. – Прошка, дай-ка рубль!
Суворов никогда не носил при себе кошелька.
– Зачем вам?
– Давай, не разговаривай!
Прошка нехотя достал рубль.
– Вот возьми, Скворушка, – протянул Суворов ушаковскому денщику.
– Благодарствую, ваше сиятельство! Век буду его хранить!
Ушаков тоже подарил целковый Прошке.
– А ты, Прошенька, что же станешь с ним, батюшка, делать, а? – умильно спросил Суворов, подмигивая Ушакову.
– Какие вы любопытные…
– Нет, нет, нет, а ты все-таки скажи нам, а?
– Известно что, – весело ответил Прошка, – выпью за их здоровье.
– А беречь не будешь?
– Ежели б ето медаль в честь их превосходительства была выбитая, ну, тогда еще, конечно, может… А то на ём – императрица. Таких рублев у нас по всей Расее мильён ходит. Что ж его беречь?
– Ах ты, Прошенька, нет в тебе чувствительности! – смеялся Суворов, садясь в коляску.
– Счастливой дороги, Александр Васильевич! – провожал Ушаков.
– До свиданья, Федор Федорович, голубчик! До свиданья, русский герой. Теперь снова будем вместе защищать отечество!
– С вами, Александр Васильевич, на любого врага!
И они расстались.
Но их боевым знаменам суждено было встретиться еще раз, под небом Италии.
И там их вновь осенило лучезарное солнце победы.
XXVII
Я не пекусь об удержании моего места, но единственно об одной справедливости и о удержании имени честного человека, чем бы я ни был.
Разгромив столько раз турок на Черном море и отстояв Севастополь, Ушаков мог теперь с полным правом и гордостью писать: «благополучный Севастополь». Он так и ставил под всеми своими письмами. И это соответствовало действительности: Севастополь стоял прочно, рос и цвел. Все его враги – и ближние и дальние – были повержены.
В декабре 1791 года в Яссах был заключен мир. Турки подтвердили Кучук-Кайнарджийский договор и навсегда отказались от Крыма.
Севастополь был благополучен.
Но неблагополучен был адмирал Ушаков: после смерти Потемкина у него все шло под гору.
Правда, в 1793 году он получил чин вице-адмирала, но это еще по представлению светлейшего. Это еще были отголоски Тендры и Калиакрии.
Неблагополучие началось очень скоро. Фаворит царицы Платон Зубов, который после смерти Потемкина был назначен на его место екатеринославским и таврическим генерал-губернатором и которому вверялось управление Черноморским флотом, снова вытащил на свет своего бездарного, но родовитого приятеля Николая Семеновича Мордвинова.
Мордвинова произвели в вице-адмиралы и вновь назначили главным начальником Черноморского правления.
– Держись теперь, Федор Федорович, – говорил Ушакову его старый приятель Кумани.
– Плохо, Николай Петрович, держаться, коли за Мордвинова сам Зубов. И в Адмиралтейств-коллегии у него всё свои – графы. Ворон ворону глаз не выклюет!
– А ведь Голенкин и Пустошкин – члены Черноморского правления, – вспомнил Кумани. – Они поддержат.
– Э, ерунда! Кто такие Пустошкин и Голенкин? Мелкопоместные. У Пустошкина всего-навсего одиннадцать душ крестьян, а у Голенкина – семь.
– Слов нет, Мордвинов – богач. У него только здесь, в Крыму, в Байдарской долине, имение в пятнадцать тысяч десятин. А ведь оно не единственное. Должно быть, в России еще есть родовое поместье. Конечно, Мордвинов с мелкопоместными не считается…
В 1796 году умерла императрица Екатерина. На престол вступил Павел. Мордвинову и это оказалось на руку: как же, ведь его не любил Потемкин! Из флота выгнал Потемкин! Теперь забыли о том, что Потемкин так много сделал для Крыма и флота. И помнили только одно: он был любовником Екатерины!
А Ушакову опять плохо: его ценил Потемкин, одного имени которого не переносил Павел.
Через год врагов у Ушакова стало еще больше: опять выплыл наружу «граф» Войнович, тоже «пострадавший» при Потемкине. Его назначили членом Черноморского правления. И также дали чин вице-адмирала. А за что?
– Пока я бил турок, они оба били баклуши, – горько шутил Ушаков.
Графы получали чины безо всякого труда. А Ушаков продолжал делать свое дело – укреплять Севастопольский флот. Это тем более было необходимо, что обстановка в районе Средиземного моря становилась напряженной. Революция во Франции закончилась победой крупной буржуазии, которая стала стремиться к захвату чужих земель.