Адмирал Ушаков
Шрифт:
– Так, так. Истинная правда! И скажите, как верно, словно там были, – умилился Федор. – Поёшь, и вся душа поет!..
– А на море небось этого нет? – спросил гость.
– Где там! На море что? Вода и вода. Ни травки, ни цветочка. Одни волны. И качает тебя и купает. Сказано, ваше сиятельство: хляби!
– А ты почему величаешь меня «ваше сиятельство»? Помилуй бог, я не князь!
– Хотя бы и не князь, а лучше князя! Так понимаете все наше… Что же это я тут стою?! Простите, ваше сиятельство!
Он проворно соскочил с подоконника:
– Вы к Федору Федоровичу пожаловали?
– Да, заехал проведать дорогого друга.
– Прошу покорнейше садиться. Они сейчас будут. Может, умыться желаете с дорожки?
– Облиться бы водой хорошо!
– Извольте сюда, ваше сиятельство!
И Федор увел гостя.
Адмирал Ушаков вошел в переднюю и удивленно остановился. У окна сидел какой-то пожилой человек в полувоенном зеленом кафтане. Он смешно клевал толстым красным носом – дремал.
«Это какой же пьяница к нам затесался?» – подумал Федор Федорович.
Пьяных он не переносил.
Ушаков подошел к человеку и потряс его за плечо:
– Проснись!
Человек недовольно открыл глаза.
– Я вовсе не сплю, – неласково ответил он.
– С какого корабля?
– Как – с корабля? Я не на корабле, а на тройке приехал.
– Откуда?
– Из Знаменки.
Ушаков удивился: из какой такой Знаменки?
– Как – из Знаменки? Верно, из Херсона?
– Нет, из Знаменки. В Херсон мы тольки еще едем, – упрямо твердил угрюмый человек.
– А ко мне по какому делу?
– К вам? В гости.
– Тебя как звать?
– Прохор Иванович Дубасов.
– Что-то не помню, – нахмурился Ушаков. Подумалось: «Может, какой-либо крепостной из вотчины, кого не знаю?» – Ты тамбовский?
– Нет, московский.
– Ничего не понимаю.
– А тут и понимать-то нечего!
– Да ты кто? – начинал уже терять терпение Федор Федорович.
– Так бы и спрашивали: я камардин его высокопревосходительства графа Ляксандры Васильича Суворова-Рымникского!
– Один?
– Зачем один? С им самим.
– А где же Александр Васильевич?
– Тама, лясы точит, – указал Прошка на комнаты.
– С кем?
– Да бог его знает. Он со всяким горазд.
Ушаков бросился в комнаты. За ним, позевывая, не спеша двинулся Прошка.
В столовой сидел освежившийся после купанья Александр Васильевич Суворов и пил квасок. Перед ним стоял сияющий денщик Федор.
– Ваше высокопревосходительство, Александр Васильевич, как я рад! – сказал Ушаков, идя к Суворову.
– Без чинов, без чинов. Здравствуй, дорогой Федор Федорович. Дай я тебя обниму, нашего черноморского героя!
Суворов обнял Ушакова и, целуя, каждый раз приговаривал:
– Фидониси, Тендра, Гаджибей, Калиакрия!..
– Александр Васильевич, ежели я начну перечислять все ваши подлинно блистательные победы, до утра здороваться придется!
Суворов смеялся:
– Это правда: у меня именин много – Туртукай, Козлуджи, Кинбурн, Фокшаны, Рымник, Измаил… Много, много, всего не упомнишь!.. Я, Федор Федорович, еду к новому назначению, в Херсон. Опять будем соседями. Вот умылся у тебя с дороги, квасок пью. Скворушка меня угощает.
– Ну какое же это угощенье! – поморщился Ушаков. – Беги к повару, чтоб живее, и… – обернулся Ушаков к денщику.
– Понимаю, ваше превосходительство, – ответил Федор и убежал.
– А не рановато ли обедать? – глянул Суворов.
– Нет, нет. Уже вторая склянка. Покушаете нашего флотского борща.
– С перцем?
– С перцем, – улыбнулся Ушаков.
– А денщик у тебя, Федор Федорович, расторопный. И к тому же пиит!
– Болтун! – махнул рукой Ушаков.
– А ты чего? – уставился Суворов на Прошку, который стоял у двери.
– Раз я ваш камардин, то где же мне и быть, как не при вас?
– Вот видал, какой у адмирала денщик? Вежливый, не такой, как ты. Не денщик, а поэт!
– Поет-то поет, да посмотрю, где сядет… – мрачно буркнул Прошка.
– Конечно, поет. И поет нежным тенорком. А ты рычишь басом. Ровно из винной бочки.
– Бас во сто раз лучше тенора. Недаром все протодьяконы – басы!
– Твоя фамилия как?
– Ай позабыли? Прохор Дубасов.
– А его – Скворцов. Не зря говорится: по шерсти и кличка. Назван – Дубасов, стало быть – дубина. А то – Скворцов.
Прошка угрюмо сопел.
– А вот это знаешь кто? – указал Суворов на Ушакова. – Его превосходительство вице-адмирал Федор Федорович Ушаков. Сам Ушак-паша. Он, брат, на море хорошо турка бьет!
– А мы их разве плохо бивали?
– Так это – на суше, а то – на море. На море труднее.
– На море легше…
– Это почему?
– Пробил евонную посудину, они все и пойдут на дно…
– Ну, ступай к Федору, помоги ему! Только в графины не больно заглядывай!
– Скажете! – уже веселее ответил Прошка и быстро исчез.
Во время обеда они говорили о войне с турками. Александр Васильевич охотно рассказывал о Кинбурне, Рымнике, о штурме Измаила, в котором участвовала и лиманская флотилия. Просил Федора Федоровича побольше рассказать о своих морских викториях.
Но Ушаков не умел говорить пространно. Все победы в его рассказе уложились в полчаса.
– Я вижу, дорогой Федор Федорович, у нас много общего в тактике, – сказал Суворов. – Вы ведь тоже исповедуете: «глазомер, быстрота, натиск»?
– Глазомер и натиск у меня, может, и есть, а вот быстротой похвастать не могу: турецкие корабли, к сожалению, лучшие ходоки, чем мои.