Ад да Винчи
Шрифт:
– Подумайте сами. Седьмое число седьмого месяца семьдесят седьмого года. Четыре семерки.
– Ну и что в этом такого? – Маша пожала плечами.
– Вы помните – ваш дед, когда подарил вам пентагондодекаэдр, тоже говорил о четырех семерках! И не случайно он подарил такой редкий предмет именно вам, тогда совсем маленькой девочке! И, кстати, он сделал это совсем незадолго до своей смерти!
– Все равно я ничего не понимаю. Почему вас так взволновали эти четыре семерки?
– По двум причинам.
Старыгин шагнул к столу с картиной и включил ультрафиолетовую лампу.
– Вот одна из этих причин.
Маша наклонилась над холстом и увидела четырехзначное число. Это число, связанное непонятным образом с датой ее рождения, а еще больше – волнение реставратора заставили ее сердце чаще забиться, внушили ощущение серьезности происходящего.
– А.., вторая причина? – проговорила девушка, распрямившись и невольно понизив голос.
– Сейчас я вам покажу эту вторую причину. Пойдемте.
Ничего не объясняя, он вышел из лаборатории, запер дверь и повел Машу по коридорам здания. Эти служебные коридоры мало напоминали великолепные анфилады музея. Плохо освещенные, довольно узкие. Маша с трудом верила, что находится в Эрмитаже. Несколько раз свернув и поднявшись по лестнице, они оказались перед дверью с медной табличкой «Кабинет рукописей».
– Сейчас перед вами откроется самый красивый вид в нашем городе, – с явной гордостью сообщил Дмитрий Алексеевич своей спутнице.
– Ну уж и самый красивый...
– Вот увидите!
Старыгин нажал на кнопку звонка, и почти тотчас дверь открыла невысокая сутулая женщина лет сорока с приятным улыбчивым лицом.
– Дима! – радостно проговорила она при виде Старыгина. – Ты к нам? Заходи, мы тебя угостим печеньем... А кто эта девушка?
– Консультант из института прикладной химии, – не моргнув глазом, соврал Старыгин. А мы к тебе буквально на одну минуту, нам нужно взглянуть на трактат «О происхождении сущего и числах, его объясняющих».
– Ты имеешь в виду малый трактат Николая Аретинского? А какое отношение он имеет к прикладной химии?
– Самое прямое!
– Только здесь! – озабоченно ответила женщина. – Выносить нельзя, даже тебе!
– Понятное дело! Я знаю, как у вас все строго! Нам нужно только прочесть один абзац.
Женщина развернулась и, слегка прихрамывая, пошла по узкому коридору между двумя рядами высоченных стеллажей, до самого потолка уставленных картонными папками и коробками. Маша перехватила мимолетный ревнивый взгляд хранительницы рукописей и усмехнулась: похоже, та явно питала к Дмитрию Алексеевичу не вполне служебный интерес.
Коридор кончился, и они оказались в просторном кабинете с двумя огромными окнами.
Маша ахнула: она действительно никогда не видела ничего подобного. Одно окно выходило на Неву, ослепительно сверкающую под щедрым июльским солнцем, второе – на Зимнюю канавку и здание Эрмитажного театра.
На другом берегу Невы виднелась Петропавловская крепость.
– Я вам говорил, – вполголоса промолвил Старыгин, заметив Машин восторг. – Правда ведь, замечательно?
В его голосе звучала такая гордость, как будто это он сам так расставил здания и провел реки, чтобы создать этот неповторимый вид.
Хранительница кабинета уселась за компьютер и защелкала клавишами.
– Малый трактат Николая Аретинского.., пробормотала она, вглядываясь в колонки цифр на экране монитора. – Вот он, единица хранения номер... Тридцать четвертый шкаф, седьмая полка...
Она встала из-за стола и своей неровной, будто ныряющей походкой прошла к одному из стеллажей.
– Дима, помоги мне, пожалуйста...
Старыгин приподнялся на цыпочки и достал с одной из верхних полок большую картонную коробку.
– Только для тебя, – вздохнула хранительница и снова бросила на Машу недовольный взгляд.
Маше вдруг захотелось совершить какой-нибудь хулиганский поступок: показать зануде-хранительнице язык или разбить графин с водой, стоящий на подоконнике, либо же разбросать листочки из многочисленных папок, лежащих на письменном столе. Хотя за ли, сточки, пожалуй, могут и побить, они тут все на своих бумажках повернутые... Маша ограничилась тем, что поглядела на хранительницу очень холодно и высокомерно.
– Вот оно! – победно проговорил Дмитрий Алексеевич, не обратив ни малейшего внимания на обмен женскими взглядами. Он открыл коробку и осторожно выложил на стол темный от времени манускрипт, каждый лист которого был аккуратно упакован в прозрачную пленку.
Маша взглянула через плечо реставратора и разочарованно вздохнула: документ был написан от руки почти совершенно выцветшими, коричневатыми чернилами и каким-то удивительным почерком, очень красивым, но неразборчивым. Самое же главное – он был написан на совершенно незнакомом Маше языке.
– Какой это язык? – спросила Маша, искоса взглянув на реставратора.
– Латынь, разумеется.
– И вы можете это прочесть?
– Конечно, – он даже, кажется, был удивлен ее вопросом, как будто каждый современный человек просто обязан понимать по латыни.
Маша почувствовала легкое раздражение: эти эрмитажные работники, похоже, смотрят на всех остальных людей свысока, как на полуграмотных недоучек.
Старыгин осторожно перевернул несколько хрупких страниц манускрипта, достал из кармана старинную лупу в красивой бронзовой оправе и начал медленно читать, на ходу переводя текст с латыни: