Чтение онлайн

На улице стояло маленькое святилище Льямапо, покровительницы женских занятий у йоруба, родов в том числе. Сходи помолись, советовали Амине соседки, не пялься, когда мимо идешь, и хотя Амина, храня верность своей религии, не молилась, Льямапо все равно за ней приглядывала: полулежащая богиня, дети у ног, три пары простертых рук дарят Три Начала Женской Жизни — совет, благословение и сожаление. Порой Амина вспоминала французскую заложницу, которую встретила по пути в деревню Ннамди, — может, та по сей день блуждает в Дельте, просит воды. Может, и за ней приглядывает какой-нибудь бог ойибо.

Люди расступались перед ней на улице. Сначала она думала, это из-за живота, круглого и тугого, едва прикрытого. Потом решила, что из-за истории, вырезанной у нее на лице. Но улавливала шепотки: «Пахан» — дело, значит, в Иронси-Эгобии.

Тунде поведал Ннамди, что здесь, в материковых трущобах Ивайя, и началось восхождение их благодетеля; затем тот перебрался через мост и заявил права на остров Лагос. Даже кочевые бандиты, что устраивали налеты, запугивали семьи, вытрясали последние монетки из пришибленных и покалеченных, обходили стороной дом, где жили Ннамди и Амина.

У Ннамди нет работы, от Иронси-Эгобии — ни звука. Не купишь инструментов, не заделаешься свободным механиком, не поторгуешь услугами в пробках и на перекрестках. Делать нечего — только ждать сигнала от родича.

В первый день Амину в гостиницу отвез Тунде. Она увидела, как самолеты над горизонтом заходят на посадку, увидела отель вдалеке. То ли дворец, то ли больница. Фонтан у дверей льет воду почем зря. В огромном вестибюле заплутало эхо. И повсюду батаури, которых Ннамди называл «ойибо». Кишмя кишат, лица розовые, одутловатые.

Воздух в отеле холодный, как вода со льдом. Амина изумлялась, а тем временем Тунде и другой человек за нее торговались. Их языка она не знала, но понимала, что тому, другому, не нравился ее живот. Еле подобрали ей униформу, да и та была так велика, что пришлось подшивать подол. Больше Амина через вестибюль не входила — только через служебную дверь, а на выходе ее всякий раз обыскивала охрана.

Тунде отвез ее только в первый раз. Потом она по утрам шла аж на Макоко-роуд и садилась в маршрутку до Икеджи. Сорок минут пути, а то и дольше, если пробка.

В первый рабочий день старшая горничная, едва взглянув на Аминин живот, отправила ее мыть туалеты и зеркала. Грубовато сделала доброе дело — избавила Амину от тяжелой работы. Не пришлось переворачивать матрасы — катай себе по коридорам ведро со шваброй, сбоку на полочке «виндекс» и освежители воздуха, а следом горничные везут большие тележки постельного белья и пылесосы.

— Не хватало, чтоб ребеночек раньше времени выскочил. Ей тогда придется и полы мыть, — расхохоталась старшая горничная.

Коридоры в отеле пахли лекарствами, кровати высокие, как столы. (Непонятно, как люди спят на такой высоте, — у Амины голова бы закружилась.) Ее научили стучаться, прежде чем открывать двери карточкой-«вездеходом». Натюрморты чужих жизней — галстуки на спинках стульев, пустые флаконы шеренгами на комодах, сбитые простыни, будто в кровати случилась битва.

От кондиционеров ломило лоб («Привыкнешь, — сказал Ннамди. — Я привык»), все жалованье уходило Иронси-Эгобии; Амина так и не увидела ни единого учетного листа или ведомости. В отеле ей завели банковский счет — всем сотрудникам полагалось, — но отложить туда удавалось только жалкие крохи чаевых, оставленных ойибо. Одинокие купюры, выброшенные, точно свалявшийся пух из кармана, — горничные собирали их, подсчитывали, делили и распределяли в конце каждой смены. Едва хватало на еду себе, не говоря уж о Ннамди и о ребенке, что толкался изо всех сил, нетерпеливо рвался наружу. Упрямый будет ребенок, это уже понятно. Упрямый и голодный.

Она приходила на работу прежде остальных горничных, и, милостью Аллаха, удача иногда ей улыбалась: недоеденный в спешке бутерброд, оставшийся на тарелке салат; две пятьдесят на чай, хотя одной найры хватило бы. Тогда Амина тихонько прятала одну найру, но никогда не трогала американские доллары и британские фунты монетами — мало ли, вдруг охранник найдет в конце смены и сообщит старшей, что Амина таскает деньги. Это не воровство, говорила она себе; гости же не говорят, для кого эти деньги. Что называется, кто первым пришел, тому и похлебка. И вообще, охранники искали не найры — они искали столовые приборы и кошельки ойибо.

Амина копила эти подарки судьбы — когда время придет, будет чем заплатить повитухе. Уже поговорила с несколькими тетками по соседству и почти всю сумму собрала. Еще она копила воду — каждый день приносила на работу пластиковую бутылку, перед уходом наполняла из-под крана. Вода пахла хлоркой, пить невозможно — разве что вскипятить с перцем, похлебку сварить. Но Ннамди не привередничал и по утрам брал бутылку гостиничной воды с собой.

Ннамди, механик без инструментов, после первого дня в Лагосе со своим родичем и защитником не разговаривал. Заикнулся было Тунде, — может, ему ссудят чуть-чуть, он бы инструменты купил, вернул бы потом, разумеется с процентами, — но тот впал в ярость:

— Скотина неблагодарная! Он тебе крышу над головой дал, а тебе все мало? Иди в лагуне копайся. Ты ж из Дельты — небось, привычный.

И, проводив Амину, Ннамди долго шел лабиринтом улиц, кварталами хауса и игбо, мимо квартала проституток и переулка чернокнижников. До самой воды, в трущобы Макоко, города на сваях. Развалюхи из выброшенных досок и жести стояли над черно-тошнотными водами Лагосской лагуны, ниже стока центральной канализации. Здесь бурлила работа, кишела жизнь. Замени неочищенные сточные воды на нефть-сырец — и как будто не уезжал из Дельты.

За несколько кобо он нанимал на день плоскодонку. Первая лодка так ужасно текла, что пришлось ее вернуть.

— Ты смерти моей хочешь? — заорал он хозяину проката, подведя плоскодонку к самодельному причалу. — А я на тебе, между прочим, еще не женился! — Мужик захохотал и пред обаянием улыбки Ннамди уступил, дал молодому иджо лодку получше и шест подлиннее.

Ннамди плавал по литорали вокруг стоков и канализационных сбросов, грезил о припрятанных монетах и потерянных серьгах, ничего не находя.