1993
Шрифт:
– Будешь, нет?
– А буду!
Достал рюмку, наполнил, подвинул жене. Она опрокинула спирт в кофе. Налил в чашку воды из-под крана и наполовину разбодяжил. Выпили не чокаясь. Взял краюшку черного, макнул в соль, зажевал.
– Пить мне запрещаешь? Так вот, назло тебе выпью.
– И выкатишься отсюда…
– Ого, как запела! И как ты, интересно, меня выкатишь?
– Найдется, кому помочь. – Твердо, с недобрым весельем глянула, и у него почему-то застучало сердце.
– Кому?
– Мало ли, – она колебала приподнятыми круглыми бровками. – Есть охотники…
Виктор взвился, растопырив пятерню, и через стол потянулся к лицу, бесконечно знакомому, с меленькой родинкой на нижнем веке, точно бы желая скомкать, сорвать, как маску.
Лена отпрянула, отскочила к окну, а он, моментально выдохшись, уже обвис ручищами.
В кухню заглянула Таня:
– Вы мне компьютер когда купите?
– Спроси у него, – Лена устремилась из кухни в прихожую и пробежала по ступеням в сад.
Виктор, будто очнувшись, рванул за ней, слыша за собой преследующее дыхание дочери.
Жена стояла у козьего загона, оглаживая занозистую стену. Он сделал несколько шагов и понял, что стоит в одних носках.
– Все играют, я одна без компьютера, – сетовала Таня с крыльца. – У вас получка была. Вы мне купите или нет?
– Нет больше нашей Аси… Нет больше Аси, зарезали Асю… Асю забудь! – говорила Лена напевно в такт поглаживаниям.
– Ты что, опьянела? – испугался Виктор.
Ощутил внезапно, что на нем не носки, а прилипшие листья и он, деревенея с пальцев ног, врастает в землю.
– Как зарезали? Кто зарезал? – Он услышал в Танином внезапно бойком голоске слезы и не стал оборачиваться. – То-то молока мне давно не давали.
– Это твой папа не захотел, чтобы она жила с нами!
– Я, что ли, ее резал? Мне ее разве не жалко? Лена, успокойся уже.
– Из-за тебя отдали. Тебе никого не жалко. Ой, ну разве ему до козы? Он великим делом занят, ждет, когда всех нас перережут.
– Великим делом! – Виктор пошел на нее, осторожно ступая. – Да, я великим делом занят!
– Как ты в такую шайку попал? Свезли убийц отовсюду, из горячих точек, из Абхазии, из Карабаха. Откуда еще, забыла.
– Это телевизор тебе врет. Там люди нормальные. А останется Ельцин – так и будем американской колонией.
– Ельцина народ выбирал, с ним ребята молодые, образованные. А ты что, по сталинским лагерям соскучился?
– Опять начала? – Виктор, продавив ворох листьев, попал ногой в вязкую слякоть, выдернулся, отекая холодной грязью. – Это они лагерь устроили в центре Москвы!
– Говорила мне Валя: у всех рыжих мозги навыворот!
– Ты и про Таню?
– Оставь меня! – Жена зажмурилась с такой гримасой, будто лицо ее сползает, как резиновое, пронеслась по касательной, взбежала крыльцом и скрылась в доме.
– Папа, ты в носках!
– Ничего, Танюша. Принеси новые. Ничего. – Он поднялся в дом. Зашел в ванную. – Ничего… – Помыл ноги. Заметил в зеркале, что морда совсем заросла. Вышел босиком в кухню. На табуретке дожидались большие шерстяные носки. Надел. Налил воды в чашку, смешал со спиртом, уселся, барски раздул ноздрю на солнце за окном. – Татьяна!
Подождал, собрался позвать снова, но дочь тихо вошла, вплелась изогнутым диковатым бледно-рыжим растением.
– Пап?
– Садись, посидим.
Виктор приложился к чашке, взял обломок черного хлеба, лиловый лепесток луковицы:
– День обалденный… Скажи, правда, хорошо, что мы не в Москве живем? Пойдешь за ворота – и чувствуешь себя простым. Как букашечка-таракашечка.
– Пап, положить тебе картошки?
– Валяй… Знаешь, простого послушаешь, любой – философ. Любой! – категорично рубанул ладонью. – Знаешь, кто жизнь понимает? Забулдыга, бомж…
– Бомж? – Таня хихикнула.
– Зря смеешься. Диоген тоже бомжом был. Слыхала такого?
– Читала про него.
– Много читаешь. Это ты в меня.
Он с аппетитом за минуту уплел картошку и таинственно улыбнулся.
– Ливани воды, – протянул чашку. – Ага, холодненькой.
– Ну, я пойду?
– Я к чему клоню. – Разбавив воду, взболтнул чашкой. – Сиди пока… Разговор не окончен. За тебя! Помнишь, ты спрашивала про смысл. Давно это было, козу мы доили, ты говоришь: “А для чего жить, если умрем?” Если спросила, значит, тебя этот вопрос волнует. Или волновал. Меня он не волнует, что ли? С детства! Я тогда виду не подал, как меня вопросик твой тронул. Я тебе тогда кое-как объяснил. Мол, без мечты никакому человеку нельзя. Ты бы и спросила меня: а какая твоя мечта, отец? Теперь спроси… Спроси, ну!
Таня молчала под его ждущим взглядом. Со стулом подвинулась в сторону, как будто ей стало неуютно.
– Не садись на углу, замуж никто не возьмет! Слушай сюда: я сам у себя спрошу. Так, и какая твоя мечта, Виктор Михалыч? Внимание, ответ. Я желаю себе лично, дочери своей, всем родным и всем живущим, до последней твари, одного. Бессмертия. Я желаю воскресения всем, кто когда-либо помер. Вот моя скромная мечта…
– Пап, на земле же все не поместятся, если воскресить.
– Это мечта! – покривился, огорченный ее непониманием. Глаза его остро вспыхнули, как блесна, летящая в голубую реку. – Я всегда хотел себя проявить. Мечтал, мечтал, но зевал. И вот… Я ж не только политику полюбил. В эти дни мечта моя ближе. А кто на улицу пошел? Простые люди. Они бессмертие чуют.
– А за Ельцина не идут… простые?
– Не, там позаковыристей. Сами себя перехитрят. Тухлые! Им веселья не понять. Еще бы! Вдруг простой народ власть перевернет, а потом и страну? Боязно. У Ельцина всё – ОМОН, армия, деньги, башня в Останкино. А у нас что? Камни… Если мы победим, это будет чудо. Я для себя такой вывод сделал: где чудо– там всегда страшно. Вот я где-то недавно прочитал: “Чудо жизни… Жизнь – это чудо…” А, точно, в газете, с Никулиным интервью, с клоуном! Повертел я эту газету и думаю: чудо-то чудо, да чудо страшное. Бумаги, газеты, книги, дома, электрички, самолеты… Чудо? Чудо. Чудо времени. Секунды, минуты придумали, календари… Ведь тело мы, тело, понимаешь, в котором сердцебиение гонит кровь по кругу, недолго оно бьется, сердце, и поминай как звали, гнием в земле. Страшно, а? Эта плоть и придумала, что есть время, а она вроде бы человеческий мир. Чудо? Смотришь, сколько уже умерло и как коротка жизнь и как ее отобрать легко, смотришь и думаешь: да нет никакой жизни. Нет никакой жизни – одно сердцебиение гребаное.