1993
Шрифт:
– А ведь пральна, мужики, – Мальцев размеренно кивнул.
– Ну-ну-ну, – забормотал Кувалда с сумрачным сомнением. – Ладно, пойдем к твоим хулиганам. Если что, огребем за компанию.
И они вчетвером пошли по переулку к Садовому. Клещ и Зякин остались у грузовика.
На ходу Валерка открылся на ухо:
– У меня отец в Гродно живет, ветеран, партизан. По телефону звонил, он за этих тоже болеет…
“Болеет, – подумал Виктор смущенно. – Как на футболе. Может, и я болельщик?”
Теперь картина Смоленской площади немного изменилась. Садовое было зачищено от машин метров на сто от баррикады, откуда безостановочно летели кирпичи и куски асфальта. Бодрый камнепад обрушился на несколько десятков омоновцев, которые, видно, пытались пойти в атаку, но были остановлены и сели на корточки, закрывшись щитами. Они сидели цепочкой, и их поставленные на землю щиты сами напоминали стальную баррикаду. Один вскочил, опрометью побежал назад, но тут же нелепо подпрыгнул и опять спрятался за щитом.
– Ай, маладца! – засмеялся Валерка.
– Чего ты? – не понял Виктор.
– Метко швыряют… Много каменюк наколупали…
Сквозь черный дым полыхавших покрышек и завалов мусора проступали кровельные листы, бревна, трубы, доски, ограда из сетки-рабицы и синий фургон: на его крыше стояли несколько фигур, одна – с красным флагом. Над всем этим, уходя в небо и опутываясь волокнами дыма, возвышалась серо-желтая сталинская башня МИДа.
– Готовятся… – Мальцев показал вверх. – Нам это надо, а, мужики?
Виктор увидел на доме напротив фигуры в касках и с автоматами.
– А вон и снайпер. Во-он, по крыше ходит… – показал Кувалда левее. – Видали, какой агрегат…
На пространство перед баррикадой выехала пожарная машина, только не красная, а темно-зеленая, армейская. Подъехав, выпустила струю из брандспойта. Белесая вода хлестала наотмашь, на синем фургоне стало пусто. Пожарная машина поползла обратно. Когда она, пятясь, проезжала мимо, Виктор заметил разбитые стекла.
По тротуарам с обеих сторон Садового теснились зрители, кто-то ржал, кто-то охал. Рядом с Виктором оказалась группка старушек, в которых он сразу признал своих. Они наперебой громко пересказывали друг другу сегодняшние события:
– Думали, снова нас побить, да не вышло…
– Опять мясников спустили…
– Только митинг начали, эти сразу налетели… Кровищи!.. Инвалида без ноги – и того топтали…
– А потом взяли мы железяки, и давай их колоть. Откуда железяки-то, поняла, Нюр?
– Сцена возле высотки железная стояла.
– Сцену я видела. И чего она там была?
– Арбата праздник. Пятьсот лет Арбату, так вроде.
– Да ну, откуда пятьсот?
– Праздников навыдумывают на народные денежки.
– Вот сцену и приготовили на праздник. Для всяких Окуджав. Как начали нас дубинами угощать, мы всю сцену и развинтили, и погнали сволочей поганых… Ей-богу, гнали…
– Да я сама гнала… А они в нас пистолетами стреляли…
– Только не ОМОН, другие. В беретах черных. У них форма серая. Эти стреляли.
– Застрелили кого?
– Это я не знаю. Стреляли – это я видела.
– Рядом стройка, мы забор повалили и добра натащили.
– Ты Алксниса видела? Голова замотана, руку поломали.
– Сегодня ОМОН старика окружил, и играли им от щита к щиту.
– Это чего! Клавдию из Гагаринского райкома знаешь? Ну, Клавдия. Такая, в лиловом, шляпку еще носила, ее вчера инфаркт хватил. Возле зоопарка.
– Зато утром на Лубянке чекисты митинговали. Настоящие, при погонах. Никого не боятся. Дядька толковый выступал, я фамилию запомнила: Бульбов. ОМОН рядом, зубами поскрипели, а тронуть не смеют.
– Красиво горит! Залюбуешься! Как на празднике!
– Вот тебе и день Арбата!
– Завтра на Октябрьской во сколько?
– В два.
– А что завтра? – спросил Виктор.
– Народное вече! – ответили несколько голосов одновременно.
Вдруг полет камней с баррикады прекратился, на синем фургоне замаячил человек с мегафоном и в светлом плаще, кудлатый и бородатый:
– Дорогие граждане милиционеры! Вы можете отойти! Уходите спокойно! Меня зовут депутат Аксючиц! – Возникла пауза, за щитами шевелились, вставали, переглядывались, быстро и нестройно семенили прочь; одинокий омоновец ковылял за всеми, а вслед звучало что-то более сложное и по взволнованности немного театральное: – Наш митинг был разрешен Моссоветом, но вопреки закону вас прислали его разгонять. Сегодня же прокурор Москвы возбудил уголовное дело против главы московской милиции. За этой баррикадой люди разных идей, к примеру, лично я – христианский демократ…
Он сбился, наклонился вниз, откуда донеслись неясные крики.
Двое, выбравшись из-за дымных завалов, начали прогуливаться туда-сюда в замедленном дразнящем танце с белой растяжкой, черневшей большими буквами: “Мы русские! С нами Бог!”
У одного из них лицо было темным – наверно, от копоти. Пританцовывая, он отворачивался, и Виктору начало казаться, что это негр. Тот самый, который хотел повеситься. Желая рассмотреть лучше, Виктор подался вперед и, забыв об аварийщиках, сделал несколько шагов по проезжей части.
– Фашизм не пройдет! – загомонили вокруг, и он обнаружил, что его примеру последовали старушки, радостной стайкой ринувшиеся к баррикаде.
Кувалда, настигнув, сцапал его за локоть:
– Всё, хорош, надышались.
На дорогу выскочил камуфляжный детина с автоматом:
– Куда-а? Наза-ад!
Старушки, точно школьницы, наперегонки понеслись на черный дым с каким-то легкомысленным смешком, но Кувалда, обхватив Виктора за шею, повлек его обратно к тротуару.
У гастронома, поодаль от подсохшей вишневой лужи, на треноге стояла телекамера с проводом, протянутым к голубому губчатому микрофону, который держала хорошенькая девушка. Перед ней переминались парень в клетчатом картузе, бабуся с авоськой и женщина с девочкой на руках. Виктор пропустил вперед себя аварийщиков и ловко выпал из процессии, чтобы послушать, о чем говорят.