1979
Шрифт:
«Вы только взгляните, – сказал он и жестом пригласил меня посмотреть в окно. – Времена меняются слишком быстро. Как знать, будет ли у меня завтра работа».
«Вы это всерьез?»
Я понятия не имел, почему он решил поделиться со мной такими мыслями.
«Полицейские, собственно, нужны всегда».
Он провел рукой по лицу. «У вас-то нет семьи», – сказал он, и тут на меня напал долгий и неотвязный приступ кашля. Полицейский вздохнул, улыбнулся и опять повернулся лицом вперед.
«Мужчины менее закомплексованы, чем женщины, – сказал этот полицейский, не отрывая взгляда от ветрового стекла, как будто увидел впереди какой-то ответ и теперь оставалось только за него ухватиться. – Мужчины лучше женщин».
Другой полицейский высоко вскинул брови, на минуту отпустил руль, чтобы взять протянутую ему зажигалку, – я увидел, как две его руки чуть замешкались на ладони второго полицейского, до которой он в знак благодарности дважды дотронулся мизинцем, – и потом, жадно затянувшись сигаретой, выпустил в ветровое стекло струйку дыма.
Мы остановились перед зданием в вильгельминовском стиле, которое, как ни странно, при ближайшем рассмотрении показалось мне скорее постройкой пятидесятых годов. Оно было окружено высокой стеной, по верху залитой бетоном с вделанными в него осколками разноцветного стекла.
У черной стальной двери стояли примерно тридцать по виду совершенно отчаявшихся людей и ждали, когда их пустят внутрь. Они были в пальто, некоторые – со связанными руками.
«Подождите, я подержу вам дверцу машины. Тогда вам будет легче пробиться сквозь толпу». Толстый полицейский вылез на тротуар, обогнул авто и открыл мне заднюю дверцу.
«До свидания. Мне в самом деле очень жаль, что с вашим другом случилось такое. Удачи». Он пожал мою руку.
«Да, и вам того же. Спасибо за участие, вы были ко мне очень добры».
Иранский охранник сперва посмотрел на мои сандалии, но потом быстро отдал честь, поскольку я выходил из полицейской машины. Я высоко поднял свой паспорт, и он крикнул, чтобы меня пропустили. Люди расступились, даже не выражая никакого недовольства, просто так; их поведение свидетельствовало о глубочайшей апатии, плечи были опущены, они знали, что их все равно не пропустят, никогда, – и тем не менее продолжали терпеливо ждать. Полицейская машина развернулась и уехала.
Солдат с белой повязкой на плече сказал несколько слов в переговорное устройство, стальная дверь с жужжанием отворилась, и я ступил во двор. Там росла яблоня, прямо посреди гравия. Все звуки городской жизни разом исчезли. Я подошел к парадному, немецкий солдат улыбнулся мне, полистал мой паспорт, и вот я уже внутри.
Я шел по коридору, мимо разных дверей, по полу, покрытому светло-серым линолеумом. Слева от каждой двери была прикреплена специальная пластиковая рамка, куда вставлялась карточка с именем чиновника, сидевшего в данном кабинете. Ниже помещалась табличка с указанием его должности.
В одном из таких кабинетов немецкого посольства вице-консул заглянул мне в глаза, задержав свой взгляд на пару секунд дольше, чем было необходимо. Я запомнил кольцо с печатью на его мизинце и то, что он курил, когда кончиками пальцев клал мой паспорт поверх раскрытого паспорта Кристофера.
На стене слева от него висел плакат под стеклом, изображавший вид Рейна летом; там можно было увидеть корабли: длинную и широкую темную баржу, возможно для перевозки всякого мусора, и рядом с ней другое судно, белое, – выкрашенный белой краской паром или прогулочный пароход. Они проплывали мимо скал Лорелеи. Над ними – надпись, выполненная белыми буквами, красивым шрифтом: Germany. [27] Рядом с этим плакатом красовалась чуть меньшая по размеру фотография в рамке: портрет федерального президента Вальтера Шееля.
27
Германия (англ.).
«Покойный был вашим… спутником жизни?» – спросил вице-консул. Ему пришлось приложить некоторое усилие, чтобы выговорить это словосочетание.
«Нет. Мы были просто друзьями».
«А с какой целью вы приехали сюда, в Иран?»
Вице-консул зажег себе новую сигарету. У него было худое лицо и усталые, почти сонные глаза. Казалось, разговор вовсе его не интересовал, но у меня возникло впечатление, что он специально создает такой имидж.
«И почему именно теперь?» – спросил он.
«Как туристы. Это указано в наших визах. Было указано в наших визах».
«Вы добирались через Турцию, по железной дороге?»
«Да, конечно. Почему вы спрашиваете? Вы ведь видите это по моему паспорту».
«Хм. В последнее время мы видим в Иране мало туристов».
«Хотите начать все с начала?»
«А что, кто-то еще сомневался в ваших словах?»
«До вас – местная полиция; они требовали, чтобы я подписал какие-то бумаги. И говорили, что мы с Кристофером работаем на американскую разведку».
«Надеюсь, вы не стали ничего подписывать?»
«К сожалению, пришлось. Это было очень глупо с моей стороны? Прочесть документы я не мог».
«О да. Вы накликали на себя неприятности, – быстро сказал вице-консул и уставился на свой ноготь. – Ну хорошо, а что в действительности привело вас в Иран? Со мной вы можете быть откровенны».
«Кристофер очень интересовался архитектурой мамлюков. Барочность… э… сафавидской архитектуры он считал непосредственной реакцией на рационализм мамлюков. Он собирался написать об этом книгу. Поэтому мы и ехали через Турцию. Он говорил, что хочет проследить архитектурные влияния».
«И вы его сопровождали?»
«Да».
Я посмотрел в окно. Наш разговор почему-то никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Сквозь прутья решетки я видел залитый лучами зимнего солнца бульвар и мужчину в гавайской рубашке, который только что вылез из американского автомобиля и теперь яростно жестикулировал, с покрасневшим от натуги лицом. Военный полицейский в белых перчатках, вооруженный автоматом, махнул рукой, чтобы американец вернулся в кабину и ехал дальше.
«Послушайте, в ближайшие дни здесь будет очень несладко. Никто толком не знает, что может произойти. Шах и его семья скорее всего уже покинули страну, и мы с минуты на минуту ждем…»