... В среду на будущей неделе
Шрифт:
— Ага, попался, шаромыжник! — раздалось у самого уха, и кто-то довольно чувствительно стукнул его по затылку.
Павлик оторопело обернулся и увидел перед собой худолицего, с клинообразной седой бородой деда, на котором был плащ с откидным капюшоном. Старик злорадно усмехался и все время награждал Павлика подзатыльниками.
— Сымай рыбину, сымай! — говорил сторож. — Вещественное доказательство!
Павлик наконец пришел в себя и начал оправдываться:
— Да я вовсе не вор, дедушка! Я с рыбаками… Мы тут рыбу жабруем. Ой, да хватит вам меня молотить! Уже шея болит.
— Еще не так заболит! Я те покажу, как рыбку тревожить.
— Да ведь я не тот, за кого вы меня принимаете! Я же вам честно объясняю.
— Может, на луну летал да тут приземлился? — вкрадчиво тянул дед. — Хе-хе-хе!
— Да вон наш сейнер стоит! Поглядите!
— Мелкоту, небось, даже не нюхал, на крупненькую глазки разбежались, — продолжал сторож, не слушая Павликовых оправданий. — Ух ты, шаромыжник! Сымай, грю, рыбу!
Ничего не оставалось, как повиноваться. Павлик ухватил рыбину за хвост, а сторож чиркнул по шпагату ножом. Мальчуган взвалил рыбину на плечо.
— Пошли-потопали! — приказал дед и захромал впереди, увлекая за собой пленника. — Хорош, нечего сказать. Небось пионер?
— А вам-то что? — огрызнулся Павлик.
— А все то же: учат вас всякому такому хорошему, а у вас головы дырявые: фью-и-ить! — и вылетело!
Павлик сердито молчал. Было до слез обидно, что его ведут за руку, точно воришку. А притом, пока дед с ним возится, может, и вправду кто-нибудь этим воспользуется да натворит чего-нибудь; что ж, и за то Павлику отвечать?
Он начал выкладывать эти соображения сторожу. Результат получился неожиданный. Старик остановился.
— Это верно. Объект мне не след без надзора бросать.
Сторож нащупал на груди свисток и поднес его к губам. Раздался троекратный булькающий свист.
Они стояли и ждали, пока кто-нибудь не придет с промысла. Сторож с беспокойством поглядывал на свои беспризорные владения.
Через минуту он засвистал снова. На этот раз его услышали. Прибежали приемщик, потом Мыркин и, наконец, запыхавшийся Митрофан Ильич.
— Вызывал, Потапыч? — спросил приемщик у сторожа.
— Кликал, Григорий Степанович.
— Зачем?
— Шаромыжника поймал. За севрюжкой охотился. Он к вешалам крадется, а я слежу. Он рыбину за хвост, а я его — цап! С поличным…
— Стой, погоди, Потапыч! — перебил его приемщик, предчувствуя, что объяснениям сторожа не будет конца. Сам нагнулся, разглядывая Павликово лицо. Потом спросил у рыбаков: — Ваш парнишка?
— Наш! Наш! — воскликнули в один голос Мыркин и Митрофан Ильич.
— Это он отогреваться пошел?
— Он самый! — подтвердил Митрофан Ильич. — Только не пойму, откуда у него севрюжина взялась?
— С поличным, — неуверенно сказал Потапыч.
Павлик возмущенно заорал:
— Он мне рыбину сам в руки сунул!.. — и торопливо принялся рассказывать всю историю.
— А ты что, никогда севрюги не видел? — насмешливо спросил приемщик. — Рыбачишь, а рыбы не бачишь?
Митрофан Ильич объяснил приемщику, что мальчуган живет далеко от моря, в самой глубине России и, очень может быть, никогда не видел севрюги. Что тут, смешного? К тому же, добавил старый рыбак, мальчик очень любопытный и честный, за это бригада может поручиться.
— Тогда другое дело!
Григорий Степанович сказал Потапычу, чтобы тот отпустил пленника. Но сторож уже догадался, что поймал «не того леща», и разжал свои цепкие пальцы. Он вскинул севрюгу на плечо, сказал: «Пока!» — и засеменил к своему «объекту».
Все остальные вернулись в цех.
С жабровкой скоро покончили. Иван Иванович остался сдавать скумбрию, а рыбаки поспешили покинуть ледник. Они топтались на причале, ожидая Гундеру. Тот вскоре пришел, и баркас отчалил.
«Вот почему он тогда сам сдавал рыбу!»
Ночью штормило, и следующий День был дня «Альбатроса» неудачным.
Рыбу искали вблизи косы, уходили мористей, но нигде не смогли обнаружить. Митрофан Ильич сказал, что во время шторма она спряталась не глубину и там отлеживается. Искать ее нет никакого смысла, потому что она покажется на поверхности лишь тогда, когда совсем установится погода. Глыбин с ним согласился и повел сейнер на пока еще тусклые огоньки Соковинцев. Судно встало на якорь, повернувшись кормой к берегу. После ужина рыбаки разошлись на отдых.
Митрофан Ильич немного задержался. Помыл посуду, дал поесть щенку. Павлик помог ему вымыть пол в камбузе и взобрался на площадку, чтобы полюбоваться далекой россыпью огней Соковинцев.
— Ну, а теперь и нам пора, — сказал Митрофан Ильич, закрывая дверь камбуза.
Павлику не хотелось идти в душную каюту, и он сказал:
— Я немножко посижу…
Павлик смотрел на созвездия огней, рассыпанные по побережью, а сам думал о матери. Как она там? Наверно, намучилась в переживаниях о нем. Дала согласие, а теперь жалеет. Ну, ничего, уже осталось недолго ей ждать. Механик говорил, что через три-четыре дня сейнер пойдет в Доброславск на пополнение бункеров соляром и маслом. Павлика отправят домой — это как пить дать. А как неохота покидать судно! Свыкся с ним, словно всю свою жизнь пробыл на море. И с рыбаками жаль расставаться. Особенно с Митрофаном Ильичем, с Мыркиным…
На корму пришел Брага. Боцман сегодня снова нес внеочередную вахту, сам изъявив такое желание.
— Все уже спят, — сказал он Павлику. — А ты чего совуешь?
— Красиво как! Охота посидеть… И жарко в каюте.
— Потом Глыбину сон перебьешь.
— А я в кормовой кубрик пойду, можно?
— Ну, как знаешь…
Брага прошелся взад-вперед по корме, завернул за угол надстройки и пошел к каюте Глыбина.
Однако в кубрике спать Павлику тоже не хотелось. А что если лечь на спардеке? Кому он там помешает?