Чтение онлайн

– В чем дело?! Объяснитесь!
– после короткой паузы потребовал подполковник.
– Может, война окончилась?..
– с самым серьезным видом язвительно осведомился он.
– Тогда не хворые были бы и доложить, порадовать командование!..

И снова, помолчав, недовольно, с сердцем заявил:

– Воевать вы еще можете, но из боя вас выведешь, и - ни черту не годитесь! Один спит, другой стишками развлекается, а бойцы у вас на речке, посреди деревни, голышом, как на пляже, устроились!
– с негодованием сообщил он.
– И еще водку, наверное, пьют!

– Люди измучены, - хрипловатым голосом упрямо проговорил Витька, хотя делать это ему бы не следовало.
– Они заслужили отдых...

– Это не отдых, а разложение!
– раздражаясь, вскричал комбриг.
– Вы неопытны и не понимаете азбучных истин! Бездействие, как и безделье, разлагает армию! Пока прибудет пополнение и техника, мы простоим, возможно, не менее полутора-двух месяцев. Вы, что же, так и будете погоду пинать?! Да вы мне весь батальон разложите!.. С завтрашнего дня, - приказал он, - каждое утро два часа строевой подготовки со всем личным составом! И три часа занятий по уставам и по тактике - ежедневно!..

В глубине двора послышался резкий неприятный скрип: створка ворот стоящей на задах большой риги приоткрылась, и оттуда, из темноты, появился лейтенант Карев - новоиспеченный командир роты, третий из уцелевших офицеров батальона. Ну надо же было ему в эту минуту вылезти! Долгоногий, худощавый юноша, он в одних шароварах стал на траве, жмурясь от яркого солнца и не видя нас, с удовольствием потянулся вверх руками, улыбаясь и выгнув грудь.

– Потягушеньки!
– сдерживая негодование, с язвительной насмешливостью произнес подполковник.
– Это просто кино!
– яростно воскликнул он.
– А план действий на случай нападения противника у вас есть?! О боевом обеспечении вы позаботились?..

Витька, засопев, одарил меня исподлобья мгновенным бешеным взглядом; злой желвак перекатывался на его похуделой щеке.

– Я вас спрашиваю обоих, - повторял подполковник, - о боевом обеспечении вы позаботились?!

– Я, т-товарищ подполковник, п-понимаете...
– начал я, но тут же умолк.

– Плана нет, - со свойственной ему прямотой без обиняков сказал Витька угрюмо.
– И боевого обеспечения тоже. Это безответственность и мой недосмотр. Я за это отвечаю.

– Я недоволен вами!
– властно и зло объявил Витьке подполковник (эти три слова выражали у него крайнее неодобрение) и немного погодя обратился ко мне: - Вот вы развлекаетесь, а донесения, требуемые по выходе из боя, отправлены?.. Похоронные заполнены? Списки потерь составлены?

Чувствуя себя кругом виноватым, я, потупясь, молчал.

– Даю вам час времени, - сообщил нам подполковник.
– Выставить охранение, навести порядок и доложить!

И после короткой паузы продолжал:

– Создайте людям все условия. Обед сегодня по усиленной раскладке. Получить и выдать всему личному составу по сто граммов водки. Но никаких пьянок и никаких женщин!..

Он вскинул руку к фуражке и вместо ожидаемого обычного "Выполняйте!", уже поворотясь и отходя, приказал:

– Отдыхайте!

Мы с Витькой, не двигаясь, наблюдали, как он быстрым и твердым шагом подошел к машине, сел, и тотчас "виллис", набирая скорость, покатился и скрылся за поворотом.

Витька перевел взгляд, посмотрел на меня, на томик Есенина в моей руке и, буквально дрожа от ярости, бешено выдохнул:

– Сюсюк!!!

И возмущенно, с непередаваемым презрением выкрикнул то, что уже не раз говорил мне, когда я читал стихи и упускал что-либо по службе:

– Пи-и-ижонство!.. А также гнилой сентиментализм!..

2

Минут десять спустя я сидел за столиком в саду и торопливо составлял требуемые документы. К сожалению, я почти не знал батальонного делопроизводства и к тому же с детства испытываю неприязнь ко всякому письму. Но оба писаря были убиты, и по необходимости мне предстояло несколько дней самой упорной писанины.

Прибыли вызванные по тревоге командиры подразделений старшина-артиллерист и четверо сержантов, - подошел и лейтенант Карев. Не отрываясь от бумаг, я сообщил, что необходимо немедля выставить охранение, представить отчетность по трем формам, а также выделить наряд на полевую кухню и послать машину на бригадный обменный пункт. Как я и ожидают, они начали спорить меж собой и препираться: в одной роте осталось четырнадцать человек, а в другой - лишь пять, из них двое раненых; люди отсыпаются, моются, стирают и сушат обмундирование и так далее и тому подобное. Начался шумный разговор, но Витька прикрикнул, и все мгновенно умолкли.

Он брился, стоя у машины, поглядывая в зеркальце и напевая про себя, вернее, мыча мотив какого-то воинственного марша, что было у него признаком дурного настроения. Я чувствовал себя перед ним виноватым и, составляя документы, спешил и старался вовсю.

Мне он не сказал больше ни слова, но его ординарцу Семенову - ушлому, редкой смелости, однако бесцеремонному бойцу - крепенько попало. Поставленный часовым возле штабной машины, Семенов вздумал грызть яблоки. В другой день Витька не обратил бы на это внимания, но тут он с чувством высказал Семенову все, что о нем думал, и пригрозил, что заставит "месяц на кухне картошку чистить".

Отдав необходимые приказания, я отпустил командиров подразделений и снова занялся донесениями, когда послышался звонкий приятный голосок, певший по-польски, и я не без волнения увидел ту самую девушку, что уже видел мельком в орешнике на берегу.

Она шла тропинкой через сад, раскачивая в руке плетеную корзинку, ловко и грациозно ступая маленькими загорелыми ногами - как бы чуть пританцовывая, и, словно не замечая нас, напевала что-то веселое.

Витька - он кончал завтракать, - опустив руку с куском хлеба, смотрел на девушку как зачарованный.

– Кто это?
– прожевывая, с некоторой растерянностью спросил он Семенова, как только она скрылась за углом хаты.
– Семенов, кто это?

– Как кто?
– обиженно сказал Семенов.
– Хозяйкина дочь...

– Ясен вопрос, - медленно проговорил Витька, и, поняв по его лицу и по голосу, какое впечатление произвела на него маленькая полька, я не на шутку огорчился.

Дело в том, что он был старше меня, несравненно молодцеватей и представительнее; он уже знал женщин и, более того, считал себя - да и мне казался - бывалым и лихим сердцеедом.