Зона
Шрифт:
– Жаль, – сказал Гурин, – у меня как раз появилось вдохновение.
– Давайте подведем итоги.
Хуриев вынул блокнот и продолжал:
– Ленин более или менее похож на человека. Тимофей – четверка с минусом. Полина лучите, чем я думал, откровенно говоря. А вот Дзержинский – неубедителен, явно неубедителен. Помните, Дзержинский – это совесть революции. Рыцарь без страха и упрека. А у вас получается какой-то рецидивист…
– Я постараюсь, – равнодушно заверил Цуриков.
– Знаете, что говорил Станиславский? – продолжал Хуриев. – Станиславский говорил – не верю! Если артист фальшивил, Станиславский прерывал репетицию и говорил – не верю!..
– То же самое и менты говорят, – заметил Цуриков.
– Что? – не понял замполит.
– Менты, говорю, то же самое повторяют. Не верю…
– Не верю… Повязали меня однажды в Ростове, а следователь был мудак…
– Не забывайтесь! – прикрикнул замполит.
– И еще при даме, – вставил Гурин.
– Я вам не дама, – повысил голос Хуриев, – я офицер регулярной армии!
– Я не про вас, – объяснил Гурин, – я насчет Лебедевой.
– А-а, – сказал Хуриев.
Затем он повернулся ко мне:
– В следующий раз будьте активнее. Подготовьте ваши замечания… Вы человек культурный, образованный… А сейчас – можете расходиться. Увидимся в среду… Что с вами, Лебедева?
Тамара мелко вздрагивала, комкая платочек.
– Что такое? – спросил Хуриев.
– Переживаю…
– Отлично. Это называется – перевоплощение…
Мы попрощались и разошлись. Я проводил Гурина до шестого барака. Нам было по дороге.
К этому времени стемнело. Тропинку освещали желтые лампочки над забором. В простреливаемом коридоре, звякая цепями, бегали овчарки.
Неожиданно Гурин произнес:
– Сколько же они народу передавили?
– Кто? – не понял я.
– Да эти барбосы… Ленин с Дзержинским. Рыцари без страха и укропа…
Я промолчал. Откуда я знал, можно ли ему доверять.
И вообще, чего это Гурин так откровенен со мной?..
Зек не успокаивался:
– Вот я, например, сел за кражу, Мотыль, допустим, палку кинул не туда. У Геши что-либо на уровне фарцовки… Ни одного, как видите, мокрого дела… А эти – Россию в крови потопили, и ничего…
– Ну, – говорю, – вы уж слишком…
– А чего там слишком? Они-то и есть самая кровавая беспредельщина…
– Послушайте, закончим этот разговор.
– Годится, – сказал он.
После этого было три или четыре репетиции. Хуриев горячился, вытирал лоб туалетной бумагой и кричал:
– Не верю! Ленин переигрывает! Тимофей психованный. Полина вертит задом. А Дзержинский вообще похож на бандита.
– На кого же я должен быть похож? – хмуро спрашивал Цуриков. – Что есть, то и есть.
– Вы что-нибудь слышали о перевоплощении? – допытывался Хуриев.
– Слышал, – неуверенно отвечал зек.
– Что же вы слышали? Ну просто интересно, что?
– Перевоплощение, – объяснял за Дзержинского Гурин, – это когда ссученные воры идут на кумовьев работать. Или, допустим, заигранный фрайер, а гоношится как урка…
– Разговорчики, – сердился Хуриев. – Лебедева, не выпячивайте форму. Больше думайте о содержании.
– Бюсты трясутся, – жаловалась Лебедева, – и ноги отекают. Я, когда нервничаю, всегда поправляюсь. А кушаю мало, творог да яички…
– Про бациллу – ни слова, – одергивал ее Гурин.
– Давайте, – суетился Геша, – еще раз попробуем. Чувствую, в этот раз железно перевоплощусь…
Я старался проявлять какую-то активность. Не зря же меня вычеркнули из конвойного графика. Лучше уж репетировать, чем мерзнуть в тайге.
Я что-то говорил, употребляя выражения – мизансцена, сверхзадача, публичное одиночество…
Цуриков почти не участвовал в разговорах. А если и высказывался, то совершенно неожиданно. Помню, говорили о Ленине, и Цуриков вдруг сказал:
– Бывает, вид у человека похабный, а елда – здоровая. Типа отдельной колбасы.
Гурин усмехнулся:
– Думаешь, мы еще помним, как она выглядит? В смысле – колбаса…
– Разговорчики, – сердился замполит…
Слухи о нашем драмкружке распространились по лагерю. Отношение к пьесе и вождям революции было двояким. Ленина, в общем-то, почитали, Дзержинского – не очень. В столовой один нарядчик бросил Цурикову:
– Нашел ты себе работенку, Мотыль! Чекистом заделался.
В ответ Цуриков молча ударил его черпаком по голове…
Нарядчик упал. Стало тихо. Потом угрюмые возчики с лесоповала заявили Цурикову:
– Помой черпак. Не в баланду же его теперь окунать…
Гешу то и дело спрашивали:
– Ну, а ты, шнырь, кого представляешь? Крупскую?
На что Геша реагировал уклончиво:
– Да так… Рабочего паренька… в законе…
И только Гурин с важностью разгуливал по лагерю.
Он научился выговаривать по-ленински:
– Вегной догогой идете, товагищи гецидивисты!..
– Похож, – говорили зеки, – чистое кино…
Хуриев с каждым днем все больше нервничал. Геша ходил вразвалку, разговаривал отрывисто, то и дело поправляя несуществующий маузер. Лебедева почти беспрерывно всхлипывала даже на основной работе. Она поправилась так, что уже не застегивала молнии на импортных коричневых сапожках. Даже Цуриков и тот слегка преобразился. Им овладело хриплое чахоточное покашливание. Зато он перестал чесаться.
Наступил день генеральной репетиции. Ленину приклеили бородку и усы. Для этой цели был временно освобожден из карцера фальшивомонетчик Журавский. У него была твердая рука и профессиональный художественный вкус.