Чтение онлайн

— И что, девства не жалко, лишь бы поболтать? — насмешливо спросил Осташа.

— Для тебя — не жалко, — тихо ответила Неждана и дернула головой, отбрасывая волосы. — Я тебя сразу полюбила.

— Когда же ты успела? Ты и видела-то меня, только когда мы с батькой твоим весной дрались.

— Тогда и успела.

— Вот так — с единого взгляда?

— А что, три года таращиться надо?

Осташа в задумчивости принялся пощипывать губу. А может, и так… Ему Бойтэ в душу запала тоже с одного взгляда…

Неждана встала, придерживая мочалку, потянулась к окошку, взяла большой костяной гребень и села обратно. Она перекинула через плечо на живот косу, смахнула перевязку и начала расчесывать волосы.

— Зад-то тебе Колыван нарезал? — спросил Осташа. Неждана молча кивнула. Осташа догадался — это тоже ее плата за разговор на берегу.

— Ну и как ты теперь будешь? — спросил он. — Скорей батьку упросишь тебя за Прошку Крицына выдать, чтобы грех покрыть?

— Не знаю и знать не желаю никакого Прошки, — спокойно ответила Неждана. — И никому не указ, чего мне делать: ни батюшке, ни матушке, ни тебе.

— Понятно, от батюшки теперь какой указ? — Осташа пожал плечами. — Он тебя убьет — эдакий ведь позор… Да еще от меня.

— А тебе что, меня совсем не жалко? — удивленно улыбнулась Неждана, и даже рука ее с гребнем остановилась.

— Ну, жалко, конечно, немного… — Осташа поскреб шею. — Только у нас с Колываном дело без жалости идет. И он первый за кромочку ступил.

— Я-то не ступала.

Осташа ухмыльнулся: а вот только что чего было-то? Неждана отвела взгляд и с силой потянула гребнем волосы.

— Правильно, не жалей, — вдруг согласилась она. — Я тебя нежалейного и полюбила.

— А я-то тебя — нет.

— А ты никого не любишь.

— Батю люблю.

— Батя твой умер. Только не серчай сейчас. Я ведь своего батюшку тоже люблю, ну и что? Из живых людей любишь кого?

— Найдется, — уверенно ответил Осташа.

— Никого не любишь, — убежденно сказала Неждана. — Если и кажется, что любишь, — так это пройдет. Я знаю.

— Что ж, выходит, я тебя полюблю? За жертвы твои, да?

— Никого, кроме Чусовой, ты уже не полюбишь. А мужем будешь моим.

— Не буду, — напрочь отказался Осташа.

— Будешь. Я своего дождусь, добьюсь. Я знаешь какая упрямая? Добилась же, чтоб ты пришел сюда и взял меня.

— Дураку наука, — зло согласился Осташа.

— Для тебя наука — барки водить, а в других науках ты навсегда дураком и останешься.

— Почто же тебе муж-дурак?

— У меня не дурак муж будет. У меня муж будет сплавщик. Лучший на Чусовой.

— Твой батя разве что солнце с неба не сорвал, чтоб я Чусовой ни в жисть не увидел, — желчно сказал Осташа.

— Ты батюшке не нужен. — Неждана покачала головой.

— Теперича вдвойне.

— Нет, я не о том… С батюшкой что-то случилось, какая-то беда, в грех он впал… А ты мешаешь исправить. Вот и все.

— Коли грех — так покайся.

— Того, значит, мало. Осташа помолчал, размышляя.

— А мне какое дело до Колывановых грехов? У меня и толк другой.

— Раньше батюшка не таким был… — Неждана не отозвалась на Осташину досаду. — Это все его Пугач да твои дядья сгубили…

— Гусевы, псы, мне не родня, — сразу отрекся Осташа.

— Батюшка всегда угрюмый был, матушку бил, бывало… Но я у него в баловницах ходила. Как в отроческие годы вошла, когда титьки появились, он ни разу на меня руку не поднял… Все после Пугача изменилось. Наш-то толк, беспоповский, Пугача принял.

— Колыван в истяжельчество перекинулся, — возразил Осташа.

— Батюшка из толка в толк не шарахается, — твердо ответила Неждана, и Осташа понял, что тайное для него истяжельчество — для нее не тайна. — Истяжельство — то же беспоповство, только с вогулами и для сплавного дела. Это батюшке сам Мирон Галанин подтвердил. Я ведь, Остафий, не дура. Не только слушаю, а еще и понимаю, чего услышала…

Осташа какими-то новыми, удивленными глазами смотрел на Неждану. Чтоб от девки — да какое-то понимание было?.. Ну и дела.

— К тому ж Гермонов толк признали только на Невьянском соборе через два года после Пугача… Так что вина — на Пугаче, а не на истяжельцах. А ты небось решил, что это они виноваты, Колыван, Гермон да Конон, — которые тебя в свой толк не берут? — В голосе Нежданы мелькнула насмешка.

— Плевал я на их толк! — тотчас ощетинился Осташа. — Мой батя без истяжельства лучший сплавщик был!

Неждана не ответила на вызов.

— Батюшка тайком Пугачу присягу принес… Все сплавщики перед Белобородовым ему крест целовали — весной, в Старой Утке. А потому батюшка и был обязан переправить царскую казну. От Утки до Кашки ее Ипат Терентьев вез, от Кашки до Кумыша — Гусевы, от Кумыша до Чусовских Городков должен был батюшка везти. А Гусевы твои…

— Не мои! — рявкнул Осташа.

— …Гусевы в дороге передумали. Они на то и брали с собой Перехода, который Пугачу-то не присягал, чтобы он им какое-нибудь тайное место указал, где казну можно спрятать. Сами-то они Чусовой не знали. Кто они были? Ямщики, целовальники…

— А батю моего, значит, потом — клад стеречь?

— Наверное… Им зачем свидетель?

— Ну, говори дальше, — кивнул Осташа.

В горле у него пересохло, он встал, черпанул ковшиком воды из бадейки, где кисли мочало и веники, попил и сел рядом с Нежданой.

— Они к батюшке ночью завалились. Я на печке лежала, за занавесочкой, все слышала… Хоть и малая была, да почему-то запомнила… Перехода связанного привезли. Он отказался казну ворованную прятать. Пришлось Гусевым батюшку уламывать. Батюшка тоже воровать казну не захотел. Тогда Гусевы убрались…