Чтение онлайн

Знахарь припал лицом к земле и, рыдая от счастья, забормотал:

— Спасибо тебе. Господи… Спасибо тебе, Господи…

За окном светало. Мельница просыпалась. Виталис пошел пускать воду. Молодой Василь отправился в сарай, Агата и Ольга хлопотали по кухне, а Зоня сидела на пороге и ощипывала белую куру.

После двухнедельного отсутствия доктор Павлицкий возвратился в Радолишки, и на следующий же день его вызвали в имение Скирвойнов, где батрак повредил руку, работая на соломорезке.

Вот тогда-то обнаружилось отсутствие саквояжа с хирургическими инструментами. Доктор утверждал, что в ту ночь привез саквояж с мельницы, служанка и старая Марцыся клялись, что не привозил. Перетряхнули весь дом от подвалов до чердака — безрезультатно, и доктор поехал по вызову, собрав инструменты в кабинете. Но возвращаясь из Раевщины, он все-таки завернул в Людвиково, чтобы расспросить о саквояже шофера.

Шофер точно помнил, что пан доктор вынес из хаты саквояж и положил его в машину, помнил, что на обратном пути из машины ничего не вынимали ни в городке, ни в Людвикове, ни на станции. Он вспомнил также, что в то время, когда молодого Чинского выносили из хаты, около машины крутился знахарь.

— Если кто и мог взять, то только он, — сделал заключение доктор. Без сомнения, как же я сразу не подумал об этом! Естественно, все совершенно ясно, он же говорил, что попробовал бы сделать операцию девушке сам, будь у него такие инструменты. Ну, попалась птичка! Вы не знаете, жива ли та Марыся, которая с паном инженером тогда разбилась?

Шофер не знал, но в Радолишках об этом много говорили, и доктор Павлицкий, к своему искреннему и большому удивлению, услышал, что девушка жива и ест надежда, что она выздоровеет. Одни приписывали эту заслугу знахарю с мельницы, другие — овчару из деревни Печки, однако все с удовлетворением, свойственным в таких случаях простым людям, подчеркивали, что таинственная сила знахарей помогла там, где медицина продемонстрировала свое бессилие, обрекая девушку на смерть.

Несмотря на раздражение, вызванное сложившейся ситуацией, доктор Павлицкий утвердился в своем подозрении. Он осмотрел тогда девушку и констатировал, без всякого сомнения, перелом основания черепа. Если бы даже он был хирургом, то не решился бы на такую операцию, тем более что считал ее бесполезной. Однако он не исключал возможности ее благополучного исхода. В то же время он был убежден, что без трепанации черепа и чистки внутричерепной полости, пострадавшая могла жить не более нескольких часов. Но без специальных хирургических инструментов проведение успешной операции не представлялось возможным. Из этого следовало, что его инструменты были выкрадены знахарем Антонием Косибой.

Эти аргументы доктор представил на следующее утро в полицейском участке сержанту Земеку, требуя начать расследование, провести обыск и арестовать знахаря по обвинению в воровстве и незаконной врачебной практике.

Сержант Земек внимательно выслушал Павлицкого и сказал:

— Я обязан внести в протокол заявление пана доктора. Пан доктор, я думаю, вы правы. Забрать саквояж с инструментами мог только Косиба. Он, действительно, не имеет права заниматься лечебной практикой и за это должен быть привлечен к ответственности. Но, с другой стороны, если сам пан доктор говорит, что без ваших инструментов он бы ничего не сделал, а с их помощью спас жизнь человеку, хотя ему никто не дал права, то за это вы, пан доктор, хотите уничтожить Антония Косибу?

Доктор нахмурил брови:

— Пан комендант! Я не понимаю вас! Вы, кажется, призваны карать преступления. Я, как гражданин, знаю, что этим должны заниматься суды. Квалифицировать действия преступника не в нашей компетенции. Поэтому, подавая заявление, я имею право надеяться, что вы дадите этому делу надлежащий ход. Я настаиваю на проведении обыска и аресте вора.

Полицейский кивнул головой.

Хорошо, пан доктор, я выполню то, чего требует мой служебный долг.

— А я, как пострадавший, могу помочь при обыске?

— Да, — сухо ответил Земек.

— Когда вы собираетесь приступить?

Земек посмотрел на часы:

— Сейчас же. Не хочу чтобы меня уличили в медлительности.

— Сейчас у меня обед, — заметил доктор. — Может быть, поедем на мельницу часика через два?

— Нет, пан доктор. Обыск будет произведен сейчас. Если вы хотите присутствовать…

— Хорошо, я еду с вами.

Земек вызвал одного из своих подчиненных и распорядился найти фурманку.

На мельнице не ожидали приезда гостей. Жизнь текла своим чередом, с той лишь разницей, что Антоний сейчас почти не приходил работать на мельницу, меньше принимал больных, да и тех осматривал во дворе, а в дождливые дни — в сенях, не впуская в избу.

В избе на чисто застеленной постели лежала Марыся. Девушка выздоравливала удивительно быстро. Жизнеспособность молодого организма сделала свое дело. Послеоперационная рана хорошо заживала, появился аппетит. Первоначальные опасения знахаря, что последствия несчастного случая проявятся в различных осложнениях, оказались, к счастью, напрасными. Она свободно двигала руками, плечевые суставы и ноги тоже не вызывали тревоги. Видимо, мозг не был затронут, поэтому острота слуха и зрения осталась прежней, а говорила она все тем же звонким голосом, проводя целые дни в беседах со своим опекуном.

Когда она пришла в сознание, ее первый вопрос был о Лешеке. Услышав, что у него нет серьезных повреждений и родители отправили его на лечение за границу, она с облегчением вздохнула:

— Только бы он поправился!

Как они попали в катастрофу, она не помнила, не заметила, чтобы что-то лежало на дороге, но знала, что они ехали довольно быстро. Память сохранила лишь визг тормозов, ощущение полета и темноту. Очнувшись, она не могла понять, почему находится в незнакомой избе, а не на мотоцикле в зарослях, не могла представить, что была на волосок от смерти. Антоний Косиба не обмолвился ни словом о трагичной борьбе за ее жизнь, не объяснил, какие серьезные и тяжелые травмы она получила.

— У тебя, голубка, на затылке сломана одна косточка, и поэтому пришлось сделать тебе такую неудобную перевязку. Но, ради Бога, золотце, не поворачивай, не старайся поворачивать голову, потому что можешь нарушить срастание.

Марыся поклялась слушаться его, но уже назавтра начала допытываться, скоро ли ей можно будет вставать.

— Какое-то время нужно полежать, — уклончиво отвечал знахарь.

Он знал, что для окончательного заживления потребуется не менее двух месяцев, но не хотел ее огорчать. Но, когда она пожаловалась, что потеряет место у пани Шкопковой, если будет лежать дольше, он прикрикнул на нее: