Чтение онлайн

— Интересно было бы узнать, — начал он, — как ты, представитель младшего командного состава, смотришь на этот вопрос. А? Леварт! Откройте рот в конце концов! Я задал вопрос.

— Я… это… товарищ майор, — Леварт откашлялся. — Я одно знаю. Родина велела. [15]

Савельев минуту помолчал, вращая карандаш в пальцах.

— Скажите на милость, — промолвил он наконец, меняя тон с насмешливого на как бы задумчивый. — Это следовало бы отметить. Представитель младшего командного состава, когда его спрашивают о политическом сознании, отвечает не банальными словами, но цитатой из Окуджавы. Полагая, наверное, что спрашивающий цитату не распознает. А цитата эта, — майор вернулся к обычному тону, — в твоем конкретном случае смахивает на шутку. Фамилия какая-то такая странная. Русью-то она не пахнет, ой, не пахнет. А русский дух? Усилился через поколения? Прадед, польский бунтарь, умер и лежит в могиле темной, к тому же, как назло, католической, в Таре, в бывшей Тобольской губернии. Дед, тоже поляк… Хотите что-то сказать? Говорите.

— Мой дед, — спокойно и тихо сказал Леварт, — не вернулся в свободную Польшу, хотя мог. После возвращения из Сибири остался в Вологде, возле бабки, урожденной Молчановой. А его младший сын, мой отец…

— Участник Великой Отечественной, отмечен орденом Славы первой степени за бой на Курляндском полуострове в марте тысяча девятьсот сорок пятого, — столь же спокойно не дал закончить майор. — Наверное, самый молодой кавалер этого ордена. Все задокументировано. Все, Леварт, о тебе, о твоей семье, о родных и знакомых. Бумага большую силу имеет, Леварт, и многое из этого удастся использовать… Когда потребуется. Поэтому спрашиваю еще раз: кто стрелял в спину старшему лейтенанту Кириленко?

— Не знаю. Не видел. Шел бой.

— Если, — карандаш снова завис в воздухе, — если я узнаю от тебя то, что я хочу знать, через неделю будешь дома. В Питере. Тьфу ты, хотел сказать — в Ленинграде. Войну будешь смотреть по телевизору. Будешь ходить на Фонтанку попить пивка с корешами. Девок снимать своими медалями и афганским загаром. Ну, чего уж там, устрою тебе интервью в «Комсомольской правде», а после такого нефиг делать поимеешь какую-нибудь активисточку. Сам знаешь, какие это создает перспективы… Устрою тебе всё. Если скажешь, кто стрелял.

— Не скажу, потому что не знаю. Может, мне соврать? Выдумать? Демобилизуете, если выдумаю?

— Нет. Совсем наоборот, я б сказал.

— Значит, не выдумаю.

Замолчали. Оба. Замолчать их заставил рев двигателей, доносящийся снаружи, сверху. Очередной штурмовик отрывался от взлетной полосы. Здание задрожало, ложечка в стакане майора дико зазвенела, разоблачительный стаканно-бутылочный звон донесся из-за прикрытой двери металлического шкафа с документами. Сам майор смотрел на Леварта холодно.

— Последний шанс, пан Леварт. Или скажешь, кто стрелял, или навешаю тебе соучастие. Время военное, получишь двадцать пять, даже глазом не успеешь моргнуть. Я бы мог сказать, что возобновишь семейную традицию, но это было бы неправда. Сам знаешь, что в сравнении с нашим советским местом труда и перевоспитания, на этакой, допустим, Колыме, тарская ссылка твоего строптивого дедушки была попросту черноморским курортом.

Леварт эти слова не принял близко к сердцу. Еще со времен учебки несметное количество раз ему приходилось иметь такие разговоры и слышать такие угрозы. Нельзя сказать, что он привык, потому что привыкнуть к такому было невозможно. И не перестал бояться, потому что невозможно было перестать. Просто стал безразличным.

— Я бы помог вам, товарищ майор, — солгал он складно, стандартно и равнодушно, — если бы только мог. Поверьте.

— Ясно, — Савельев резко захлопнул папку. — Я поверил. Посмотри на меня. Видишь, какой я верующий. Эх, отдал бы я этого ляха под трибунал, хотя бы для примера… Эх… Не буду вас задерживать, прапорщик. Свободен.

Леварт встал так энергично, что едва не опрокинул табурет, принял стойку смирно.

— Товарищ майор, прапорщик Леварт…

— Пошел вон, я сказал.

— Почему Савельев прицепился именно ко мне? А откуда я знаю? — вопросом на заданный вопрос отвечал Леварт. — Повторяю, я видел, как старлей Кириленко получил очередь в спину, это произошло на моих глазах. Но ведь Савельев этого знать не мог. Мне старлей даже нравился… Случилась между нами когда-то стычка, не скрываю, потому что он цеплялся за что угодно… Но это было без свидетелей… Во всяком случае, я так думал. Наверное, все-таки, об этом донесли…

— Даже на войне, — Ванька Жигунов, задавший вопрос, протяжно прокашлялся и плюнул далеко перед собой. — Даже на войне не продохнуть от сраных ментов. Как и там, на гражданке, где за каждым углом мент или ищейка. Везде: на улице, во дворе, на лестничной клетке, в туалете. Получается, в армии не слаще. В казарме ли, в окопе ли, в походе ли, везде у тебя за спиной мент или кагэбист. Совсем как дома. Я правильно говорю, Матюха?

— Правильно, Вань, трудно спорить, — согласился старший прапорщик Матвей Филимонович Чурило, самый старший в компании по званию и по афганскому стажу, которого друзья называли уменьшительно-ласкательным именем Матюха. Это был огромный мужик с милым лицом ребенка. Очень большого, очень мордастого и очень коротко стриженного ребенка.

— Трудно спорить, Вань. Но такова жизнь. И почему это должна отличаться от гражданки наша рабоче-крестьянская армия? Почему тут, за речкой, должно быть иначе, чем на нашей Руси? Что делать? Зубы стиснуть да терпеть.

Они сидели перед модулем, [16] который служил им временной квартирой, скрываясь в тени от афганского солнца. Которое, впрочем, здесь в Баграме, было значительно менее мучительным, чем там, в горах и на перевалах. Здесь не жарило и не высушивало так, как в походах на броне бэтээров. Здесь, в Баграме, меньше мучили пыль и ветер. А тот факт, что тебе не угрожает мина, фугас или пуля снайпера, также значительно влиял на приятное чувство комфорта.

В собрании, кроме Леварта и Валуна, принимали участие еще четыре сержанта из сто восьмой МСД. [17] Упомянутый уже Матвей Чурило, сибиряк из-под Омска. Сержант Иван Жигунов, земляк Леварта из Питера, на гражданке забияка на иждивении то старенькой мамы, то правоохранительных органов. Старшина Марат Рустамов из Степанакерта, с черными усами а-ля Чапаев, которые в последнее время среди сержантов были модным украшением физиономии. Командование относилось к усам снисходительно, к тому же они сигнализировали о внушительно долгом стаже их носителя. И младший сержант Саня Губар, по возрасту тоже самый младший, двадцатидвухлетний белорус из Орши.

Кроме того, что они прослужили уже более одного года «за речкой», то есть за Амударьей, всех их сейчас объединяло одно: вынужденное ожидание нового распределения. Причины были разные, никто в них не вникал, тем более что они не выходили за рамки привычного. Как правило, это были конфликты между сержантами и офицерами. Конфликты, по-разному окрашенные и различного напряжения. Правда, редко такие, за которые грозил дисбат или уголовное наказание. И довольно редко заканчивающиеся так, как закончились для старлея Кириленко.