Жюль Верн
Шрифт:
— Куда ты меня повезёшь?
— В Сен-Жермен, к Дюма.
— Мой бог! Да кто же меня познакомит с ним? И так поздно! Мы прибудем не раньше часа!
— В час тридцать. Лошадкам нынче досталось. Днём они отвезли в больницу жену нашего сторожа и покатали его ребятишек. С Дюма тебя познакомит Арпентиньи, он уже там, я отвёз его. Он сидел с каким то человеком в очках: они всё время болтали, и я узнал кое-что полезное для тебя. Дело в том, что сегодня папаша Дюма празднует выход нового романа и десятое издание «Трёх мушкетёров». Прибыли депутации из Англии. Ты приветствуешь Дюма от Нанта.
— Ночью? — рассмеялся Жюль.
— В доме Дюма не спят круглые сутки; а отдыхают в колясках и в гостях у своих родственников. Там, кстати, и высыпаются.
— Но каким же образом этот Арпентиньи познакомит меня с Дюма, если он мою особу и в глаза не видел?
— Вот это меня не касается. Я добываю лестницу, забираться повыше ты должен сам, без посторонней помощи. Ну-с, всё готово, оделся? Идём, мои лошадки соскучились. Садись глубже, в середине есть продавленное место. Накрой ноги мехом, — становится холодно. Прими независимый вид. Не вздумай разговаривать со мною по дороге, не то я увлекусь и привезу тебя не туда, куда надо. Разрешите ехать, шевалье де Верн!
— Вперёд, мой храбрый д'Артаньян!
— Ого, мы уже вообразили себя Людовиком! Между нами, мой мальчик, — Дюма, по-твоему, гений или просто сочинитель?
— Он чудо, Барнаво!
— И я так думаю. Он отнимает сон и заставляет забывать о том, что ты ещё не обедал. Не каждый может. Попробуй-ка!
— Попробую; моё всё впереди, Барнаво!
— Аминь, сир!
Барнаво щёлкнул бичом, лошади пошли шагом. Барнаво щёлкнул ещё раз. Лошади побежали. Через полтора часа коляска остановилась у подъезда загородного дворца Дюма. Здание было ярко освещено. Много карет и открытых экипажей стояло под аркой и во дворе, просторном, как городская площадь.
— Прибыли, — сказал Барнаво. — Возьми эту визитную карточку и вручи её лакею. Иди смело. Вообрази, что ты пришёл навестить своих родителей.
— Воображу, Барнаво. Спасибо! Мне страшно нравится эта чертовщина!
— Очень рад. Желаю удачи. Но помни, что в шесть утра ты должен покинуть этот дом. Я буду ждать тебя вон у того фонаря, видишь? Я отлично высплюсь за это время.
И вдруг совсем другим голосом, печально и тихо, проговорил:
— Мой милый мальчик! Если бы ты знал, до чего мне нехорошо и грустно!.. Ещё год, полтора, два, и ты перестанешь быть мальчиком, превратишься в барина, известного человека, а я снова стану одиноким, бедным, никому не нужным… Не забудь меня, Жюль, мой мальчик!
— Барнаво! — с жаром прервал Жюль. — Что ты говоришь!
— То, что говорят все старики, мой мальчик. Никогда не забывай о том, что на свете много бедных, задавленных нуждой и страданиями людей! Поднявшись наверх, всегда помни о тех, кто внизу. Может оказаться, что как раз там и… Ну, ладно! Иди! Держи себя с достоинством!
Жюль порывисто обнял Барнаво и трижды поцеловал его.
— Спасибо, мой мальчик! — страстно, отечески произнёс старик и прижал Жюля к своей груди. — У тебя доброе сердце. Ты будешь счастлив.
Жюль поднялся по мраморным ступенькам широкой лестницы, вошёл в квадратный полутёмный подъезд; швейцар распахнул перед ним двери. Барнаво сел в коляску, закурил трубочку. Слёзы умиления и печали затуманили его взор. Некие героические мечтания Барнаво сбывались. Всё идёт хорошо. Жаль только, что нет в живых месье Турнэ, издателя и редактора «Нантского вестника»…
— Он получил бы отличный, первосортный материал на целую полосу, — пробормотал Барнаво, устраиваясь удобнее в коляске. Было очень холодно.
Глава третья
Причуды месье Дюма
Мраморные лестницы в цветах и пальмах. Большой любитель и поклонник Востока, Дюма превратил вестибюль и площадки лестницы своего дворца в подобие сказки из «Тысячи и одной ночи». Разбогатевший романист и драматург голову потерял, подсчитывая все свои доходы, — их хватило бы на безбедное существование всех его потомков до скончания веков.
Потомки обступили Дюма и заявили: «Дай!» Дюма нанял секретаря — специалиста по потомкам. Работать этому человеку приходилось с утра до позднего вечера; значительно легче было литературному секретарю: за него работал сам Дюма. Привольно жилось лакеям — и тем, что служили в доме на улице Мира, и тем, которые жирели на хозяйских хлебах в загородном дворце. Друзья и благожелатели романиста предупреждали его:
— Богатство — вещь ненадёжная, тем более писательское. Сегодня вы можете купить всё, что угодно, завтра вы отправитесь обедать к своему соседу по мансарде. Не надо чудить, дорогой Дюма, — не бросайтесь деньгами, поберегите их!
— Какая глупость! — возражал Дюма. — Через два месяца я заканчиваю новый роман, деньги поплывут ко мне! Кроме того, я задумал ещё один роман, мне пока что не хватает…
— Времени?
— О нет!
— Документов?
— Пожалуй. Именно. Вы угадали. Я не знаю, как назвать новый роман. Когда я придумаю название, я уже отлично обойдусь без документов. Название поможет сочинить их, а там — поди проверяй! И кому, скажите по совести, нужны документы? Человеку, лишённому таланта и воображения!
Романы следовали один за другим. В Париже они выходили десятками изданий. Лондон, Лиссабон, Мадрид, Амстердам, Нью-Йорк, Лейпциг, Берлин, Петербург и Вена не успевали переводить творения Дюма. Он и сам точно не знал, сколько у него денег. Месье Арпентиньи советовал нанять специального секретаря, умеющего подсчитывать прибыли, падающие с неба. Дюма отвечал:
— Не будем подсчитывать. Я суеверен. Будем работать и тратить то, что есть.
Он работал утром, днём и вечером. Денежный шторм иногда сменялся устойчивой, тёплой погодой мелких гонораров по перерасчётам и позабытым платежам. В такие дни ему служил опытный специалист по финансовым затруднениям, умевший получать и те двадцать франков, о которых Дюма забывал в периоды денежного прилива.