Жут
Шрифт:
– Говори о делах и людях, которых я знаю. Племя Юлада Хамалека мне незнакомо. И у меня нет брата, которого зовут Баруд эль-Амасат, ибо мое имя – Хамд эн-Наср.
– Не Хамд эль-Амасат?
– Нет.
– Так! Значит тебя зовут Хамд эн-Наср. Мне вспоминается человек, коего звали Абу эн-Наср. Тебе он не был знаком?
Приоткрыв рот, он испуганно уставился на меня.
– Ну, отвечай!
Но он не отвечал. Его белесые глаза налились кровью; вены на лбу надулись. Он сглатывал слюну, не в силах вымолвить ни слова. Я продолжал:
– Этот Абу эн-Наср носил свое имя «Отец победы», потому что оказал некую услугу векилу оазиса Рбилли – услугу, потребовавшую от него определенной отваги. Припомни-ка!
Черты его лица словно окаменели. Он бормотал слова, непонятные никому.
– Этот Абу эн-Наср был убийцей Галингре. Потом, в пустыне, он убил и его сына. Он убил также проводника Садека, который переводил его через соленое озеро Шотт-эль-Джерид. Я наткнулся на труп юного Галингре и…
Он прервал меня, визгливо вскрикнув, и несмотря на то, что сидел со связанными руками, попытался привстать.
– Умолкни, шелудивый пес! – прорычал он и странным образом выкрикнул это на арабском диалекте именно той местности, где я когда-то его повстречал. – Теперь я знаю, кто ты такой! Теперь я тебя узнал! Ты тот вонючий немец, что преследовал меня до самого Рбилли! Да будут прокляты твои отцы и праотцы, а дети и дети детей твоих пусть вберут в себя всю скверну тела и души! Пусть каждый час тебя настигает новая беда и…
– И в эту секунду тебя настигнет плеть! – прервал его Халеф, вскочив с места и изо всех сил хлестнув его. – А ты не узнаешь меня, ты – сын суки и внук зловонной гиены? Я тот самый маленький хаджи Халеф Омар; я был с этим эфенди, когда он повстречал тебя!
Хамд эль-Амасат не шевелился. Он оцепенело смотрел на малыша, казалось, не чувствуя ударов.
– И ты не узнаешь меня? – спросил Омар, медленно приближаясь и отстраняя Халефа. – Я – Омар, сын Садека, которого ты убил на озере Шотт-эль-Джерид и бросил в зыбучий песок, и никто теперь не может прийти на место его смерти, чтобы помолиться Аллаху и Пророку. Я преследовал тебя от самого Рбилли. Аллах не хотел, чтобы я тебя настиг сразу. Он дал тебе время покаяться. Ты же стал злее, чем прежде, и потому Аллах, наконец, предал тебя в мои руки. Готовься! Час мщения настал! Ты не уйдешь, и под твоими ногами уже разверзлась джехенна, готовая принять твою душу, проклятую во веки веков!
Как же они разнились! Омар стоял, расправив плечи, спокойный и гордый. В его лице не было ни следа ненависти. Лишь холодная, мрачная решимость исходила от него. Хамд эль-Амасат дрожал, не от страха, а от ярости. Черты его лица скорчились. Его грудь вздымалась; он громко дышал.
– О ангелы! О дьявол! Почему же меня схватили? – шипел он. – Если бы руки у меня были свободны, я бы вас задушил, вас всех… всех!
– Ты сам произнес свой приговор, – ответил Омар. – Ты будешь задушен без пощады и жалости. Эфенди, ты еще будешь с ним говорить?
Вопрос был обращен ко мне.
– Нет, – ответил я. – Я покончил с ним.
– Тогда уступи его мне!
– У других тоже есть свои счеты с ним.
– Счеты с ним прежде всего у меня. Кто намерен его у меня отнять?
Он осмотрелся вокруг. Никто не ответил. Что мне было делать? Я знал, что ни просьба, ни угроза, ни приказ не подействуют. И все же я сказал:
– Ты хочешь его трусливо убить? Ты хочешь…
– Нет, нет! – перебил он меня. – Оско не убивал брата этого человека, а честно и гордо сразился с ним. Это же сделаю и я. Я не палач. Развяжите его! Я отложу оружие. Он хотел меня задушить? Пусть попробует! Если ему удастся меня убить, освободите его и пусть идет, куда глаза глядят.
Итак, дуэль, жуткая дуэль! Если уж жители цивилизованных стран за одно неосторожное слово посягали на жизнь обидчика и считали бесчестием избежать поединка с ним, то мог ли я клясть этого необразованного араба, который требовал сатисфакции за убийство отца? Я не сказал ничего и отошел в сторону.
– Что ж, развяжите меня! – воскликнул Хамд эль-Амасат. – Я задушу мерзавца. Пусть его душа отправится в ад!
Омар сложил свое оружие и встал посреди комнаты. Все сидевшие за столами разошлись по углам. Дамы Галингре спрятались, чтобы не видеть ничего. Я направился к двери, чтобы помешать Хамду эль-Амасату улизнуть, если сражению он предпочтет бегство. Впрочем, он, похоже, вообще не думал об этом. Он прямо-таки сиял, предвкушая скорую свободу, и готов был броситься на Омара.
Халеф развязал ему руки. Оба противника встали друг против друга. Никто не говорил ни слова. Хамд эль-Амасат был выше и жилистее Омара. Зато тот был ловчее и хладнокровнее его.
– Что ж, подходи! – крикнул Хамд эль-Амасат, угрожающе вытянув кулаки, вместо того чтобы, как я ожидал, накинуться на Омара.
Спокойствие последнего удивляло; сын Садека не выказывал ни малейшего волнения. Он выглядел как человек, точно знающий, что победит.
– Иди ко мне, если у тебя есть мужество! – ответил он. – Посмотри-ка вперед! Видишь солнце восходит над лесом. Взгляни на него еще раз, ведь ты его больше не увидишь; ты навсегда погрязнешь в ночи и ужасе. Вот моя шея; души ее. Я не помешаю тебе положить на нее руки.
Странно! Что он задумал? Он подошел к противнику на два шага, поднял подбородок, чтобы легче было схватить его за шею, и опустил руки за спину. Хамд эль-Амасат не упустил эту отличную возможность. Он прыгнул на Омара и обеими руками вцепился ему в горло.
В ту же секунду Омар выбросил вперед руки и схватил врага за голову; ладонями он сжимал ему уши, а большими пальцами надавливал на глаза.
– Собака, вот ты и попался! – с сатанинской радостью хрипел Хамд эль-Амасат. – Теперь с тобой все кончено!
Он так крепко сжимал горло Омара, что лицо араба налилось кровью, но теперь я понял замысел моего спутника. Небольшое движение пальцев, и вот уже Омар сильно нажал на глаза противника, тот взвыл, как раненая пантера, и разжал руки, ведь его глаза… были выдавлены.
Раненый схватился руками за глазницы и не удержался от вопля. Теперь он пропал; Омар мог спокойно его задушить. Не дожидаясь этой ужасной сцены, я повернулся к двери и вышел наружу. Вся моя душа восставала против свершавшегося. Но разве можно было испытывать сострадание к такому человеку, как Хамд эль-Амасат, ведь тот был хуже дьявола?