Жубиаба
Шрифт:
Он выдерживает паузу: подействовало или нет? Но господин не замедляет шага:
— Я уже не раз слышал эти басни… Иди-ка лучше работай…
— Клянусь вам светом этого солнца, я говорю правду. Там люди мрут от голода и жары… Может, у вас найдется для меня работа… Я работы не боюсь… Но я со вчерашнего дня ничего не ел… Я еле на ногах держусь… от голода. Вы добрый человек, сеньор…
Желая отвязаться, господин шарит в кармане и бросает Антонио монету.
— Вот, возьми… И отстань, ради бога…
Но Антонио тащится следом за дородным господином. У господина во рту сигара, и он уже выкурил ее больше чем наполовину. А Балдуино — страстный любитель сигарных окурков. Господин идет, размышляя о том, что услышал от негра. Все попрошайки в городе твердят одно и то же, но, может быть, это так и есть? Он вспоминает их злые, голодные лица, и его охватывает страх. Он бросает недокуренную сигару, снова застегивает пиджак и спешит в кафе выпить и собраться с духом. Антонио завладевает окурком и разжимает кулак с монетой. Два мильрейса серебром. Антонио весело подбрасывает монету, ловит ее и присоединяется к группе приятелей, — они спорят о футболе.
— А ну-ка, братцы, отгадайте, сколько нам перепало?
— Пятьсот рейсов?
Антонио Балдуино звонко хохочет:
— Доллар!
— Два мильрейса?
— Клюнул, как миленький. — На лице Антонио презрительная гримаса. — Я уж ему напел…
И все хохочут до упаду. В глазах прохожих все они — черные, белые, мулаты — всего лишь нищие бродяги. Прохожие не знают, что перед ними — император в окружении императорской гвардии.
Когда улицы начинали пестреть элегантно одетыми дамами в дорогих шелках, с ослепительными улыбками на подкрашенных лицах, Антонио Балдуино собирал свою гвардию условным свистом. Они выстраивались в шеренгу. Толстяка выталкивали вперед: у него был на редкость жалобный голос — сразу верилось, что человек помирает с голоду. И физиономия — идиотски застывшая, с неподвижным взглядом. Толстяк прижимал руки к груди, делал скорбное лицо и направлялся к проходившим мимо дамам. Он останавливался прямо перед ними, не давая им пройти, остальные мальчишки окружали их плотным кольцом, и Толстяк затягивал:
Подайте слепым сиротинкам, нас семеро: мал мала меньше… Мы, старшие, ходим и просим, а младшие дома остались. Отец наш — калека убогий, а мать занедужила сильно… Подайте слепым сиротинкам, нас семеро, мал мала меньше, и все от рожденья слепые…Стараясь разжалобить слушательниц, Толстяк сам едва не плакал, физиономия его морщилась, скорбный взгляд был неподвижен, как у слепого, настоящего слепого, с шестерыми слепыми братишками и сестренками, больной матерью, калекой-отцом, без крошки съестного в нищей лачуге. И он начинал сначала:
Подайте слепым сиротинкам, нас семеро: мал мала меньше… Он тыкал пальцем в того, кто стоял ближе всех: Мы, старшие, ходим и просим…В конце он жестом пухлых рук обводил собравшихся мальчишек и взывал: нас семеро, мал мала меньше, и все от рожденья слепые…
Мальчишки подхватывали: и все от рожденья слепые…
Толстяк раскачивался всем своим жирным телом и протягивал грязную ладонь за подаянием, обычно очень обильным. Одни дамы жалели детей, голодающих в ужасных трущобах, другим хотелось поскорее вырваться из плотного кольца чумазых мальчишек, в чьих глазах им мерещилась угроза. Те, что были посмелее, пытались обратить все в шутку:
— Но как же так? Вы просите на семерых, а вас тут больше десятка… Говорите — сироты, а есть калека-отец и больная мать… Все слепые, а вы все видите преотлично… Как же это получается…
В ответ парни только теснее сжимали кольцо, и Толстяк снова заводил жалобным голосом:
Подайте слепым сиротинкам…Тут уже раскошеливались все, как одна. Кольцо становилось все плотнее, и немытые уродливые физиономии парней неотвратимо приближались к холеным, накрашенным дамским лицам. Парни устрашающе открывали рты, подхватывая последние слова певца. Толстяк, набрав воздуха, тут же начинал все сначала. Дамы поспешно открывали сумки, и монеты сыпались в протянутую ладонь Толстяка. Кольцо размыкалось, и Толстяк рассыпался в благодарностях:
— Дай вам бог, сеньора, красивого жениха, вот увидите, он приплывет к вам на корабле…
Многие дамы улыбались, но некоторые оставались задумчивыми. А на улицах и в переулках звучал мальчишеский смех, звонкий и счастливый. На полученные деньги покупались сигареты, хватало еще и по стакану вина на всех.
В их ватаге был один мальчонка лет десяти, белокурый, с круглой ангельской мордашкой, вьющимися волосами, голубыми глазами, худыми детскими руками. Звали его Филипе, и он сразу же получил прозвище Филипе Красавчик. У него никогда не было ни дома, ни семьи: мать его кочевала по борделям Нижней улицы. Немолодая француженка, она в один прекрасный день влюбилась в студента. Родился Филипе. Студент, закончив курс, уехал на Амазонку, мать спилась, а сын затерялся на улицах города.
Он попал в их ватагу, и в первый же день из-за него произошла страшная драка. Они все, завернувшись для тепла в старые газеты, спали вповалку в парадном одного из небоскребов, и парень, по прозвищу «Беззубый», стал приставать к Филипе Красавчику. Беззубый был здоровенный шестнадцатилетний мулат. Он мастерски, с присвистом плевался щербатым ртом и мог доплюнуть куда угодно. Других талантов за ним не водилось. И вот он-то полез к Филипе с объятиями и стал потихоньку стягивать с него штаны. Филипе забился у него в руках и закричал. Все вскочили. Антонио Балдуино, протирая глаза, спросил:
— Что за переполох?
— Вот он полез ко мне, верно, думал, что я из этих… А я не такой, нет… — Филипе чуть не плакал.
— Ты чего пристал к мальчишке?
— А это уж не твоя забота. Что хочу, то и делаю. Мальчишка аппетитный, что твоя конфетка.
— Послушай, Беззубый, оставь мальчишку в покое, не то будешь иметь дело со мной.
— Ах, ты хочешь слопать его один… Но это не по-товарищески…
Антонио Балдуино оглядел ватагу, увидел на лицах неуверенность.