Шрифт:
Пост у полкового знамени, хотя его принято называть почетным, на самом деле весьма беспокойный и нудный.
Знамя стоит в штабе полка в стеклянном ящике. Днем его подсвечивает лампочка, ночью её гасят. Часовой здесь не может расслабиться, походить, размять ноги. С утра до вечера он вынужден стоять столбом, потому что по штабному коридору все время ходят офицеры. А попробуй не вытянись так, чтобы походить на картинку часового, нарисованную в уставе караульной службы. Любая штабная зануда, а их там пруд пруди, сделает втык командиру батальона, тот воткнет ротному, ротный втулит начальнику караула, и уже тот разложит свою долю накачки на всех караульных поровну.
Ночью стоять у знамени не лучше. Конечно, появляется возможность потоптаться на месте, чуть размять ноги, но не больше. Напротив поста у знамени комната дежурного по полку. Дверь в неё закрывают, но все, что делается в коридоре, слышно прекрасно. Захочет часовой немного пройтись, раздастся шум шагов, и дверь дежурного разом распахнется.
— Часовой!
Что-что, а офицерское луженое горло орать приспособлено. Это депутатам государственной Думы и президенту выключи микрофон, и никто их уже не услышит. Любой армейский строевой капитан способен так рявкнуть на весь плац, что на соседнем кладбище мертвые вздрагивают.
Однажды под утро, стоя у знамени, Максим Чикин так опупел от дремы, так ослабел в борьбе с желанием спать, что на какой-то миг отключился. Очнулся от непонятного стука. Открыл глаза и не сразу понял, что это его самого во сне так качнуло, что он спиной вмазался в стеклянный ящик со знаменем. Благо стекло чехла было органическое — другое наверняка солдатского веса не выдержало бы и лопнуло.
— Часовой! Что там у вас?!
Хрен в иху душу мать! Спать бы им в дежурке, а они целую ночь бдят.
Стоило бы ответить: «Все в порядке», но говорить часовому нельзя. И Макс остался стоять бессловесным столбом. Правда, сон с него как рукой сняло и до самой смены он простоял с головой, ясной как солнышко в летний погожий день.
Но в ту ночь, которая предшествовала началу больших событий, Макс, бодрствовал, ожидая нужного момента и готовый к решительным действиям. Когда разводящий привел его и поставил на пост, из дежурки вышел капитан Бурков. Поэтому ритуал смены соблюдался во всех мелочах.
Старый часовой Иван Туркин при приближении смены встал лицом к ней и взял автомат в положение «на ремень». Затем по команде сделал шаг вправо, в Макс занял его место. Теперь оба солдата стояли лицом к лицу.
Разводящий подал команду:
— Пост сдать.
Иван Туркин с явным облегчением, понимая что уходит отдыхать, сообщил Максу:
— Пост номер один. Под охраной состоит знамя части и опечатанный денежный ящик.
Разводящий скомандовал:
— Караульный, принять пост.
Макс осмотрел печать на чехле знамени. Потом нагнулся, взял в руку фанерку, висевшую рядом с замком на денежном ящике, посмотрел на оттиск гербового орла на пластилине. Все было в порядке. Он выпрямился и доложил:
— Товарищ сержант. Рядовой Чикин пост номер один принял.
Когда разводящий со сменившимся караульным ушли, дежурный офицер закрыл дверь и ушел к себе. Макс стался один на один с постом и своим искушением. А искушение было огромным. Оно исчислялось суммой в двести тысяч рублей.
Вечером, именно в смену Макса, в штаб пришел начальник караула прапорщик Козорез, в присутствии которого часовому разрешалось допустить на пост посторонних. Из двери финчасти вышел начфин бригады майор Летищев. Он снял печать и открыл денежный ящик, находившийся у основания знаменного чехла.
Макс стоял неподвижный и бесстрастный как монумент, положив правую руку на шейку ложа. Его ничто не касалось, ничто не волновало, но он видел и слышал все.
— Привезли? — спросил прапорщик Козорез майора. И Макс понял — речь шла о зарплате, которую офицерам не выдавали уже несколько месяцев.
— Завтра выдадим. За два месяца.
— А почему не за все? — наивный прапорщик видимо полагал, что зарплату ему положено платить регулярно.
— Дали всего двести тысяч, — сказал майор.
Из финчасти вышел прапорщик Потапов и вынес инкассаторскую сумку, похожую на большой мешок, сшитый из брезента. Майор открыл её и стал перегружать деньги в железный ящик. Макс, делая вид, что смотрит прямо перед собой, косил глаза и наблюдал за происходившим. Он видел, как ящик заполнялся тугими пачками сторублевок. Потом майор закрыл ящик на замок. Плюнул на круглую латунную печать, чтобы к ней не прилипал пластилин, и оттиснул её изображение на фанерке, привязанной к проушинам замка. Прапорщик Козорез строго посмотрел на Макса.
— Часовой, проверьте печать.
— Все в прядке, — доложил Макс.
— Продолжайте службу.
Прапорщик с чувством исполненного долга и в хорошем настроении — завтра получит деньги — вышел из штаба. Вскоре ушли оттуда и все офицеры. После полуночи снова пришла очередь Макса встать возле знамени и проклятого ящика, таившего в себе огромный искус. «Любит — не любит», — гадают на ромашках влюбленные. «Быть или не быть?» — задает себе вечный вопрос вечный принц Гамлет. «Взять или не брать» — спросил себя Максим Чикин. Трудно сказать, как бы он ответил на него, если бы именно в тот момент моча не ударила ему в голову.
Макс снял автомат с предохранителя, передернул затвор. Стараясь не стучать ботинками, сошел с деревянного помоста, на котором стоял, и приблизился к двери дежурки. Затем со всей силой треснул ногой по филенке, и дверь со стуком распахнулась. Дежурный и его помощник играли в шахматы. Грохнувшая дверь заставила их обернуться, но вскочить из-за стола они не успели. Макс повел стволом автомата слева направо. Очередь оглушающе ударила по ушам. Веер пуль отбросил капитана Буркова в сторону, потом расщепил шахматную доску и сбил её со стола вместе с фигурами. Телефонный аппарат брызнул в стороны черными осколками. Рухнул со стуком на пол помощник дежурного прапорщик Щербо. Помещение наполнилось терпким пороховым дымом.