Чтение онлайн

– Почему это?
– вскинулся Хозяин.

– Потому, что и гвоздь сезона бывает ржавым.

Через несколько дней я лежал в комнате и смотрел в потолок. Я подписал контракт на работу в ресторане, несмотря на то, что не хотел его подписывать. Так получилось, что подписал, и теперь лежал в комнате с больной душой и думал о чем-то своем. Потом появилась Анна, она была в вечернем платье:

– В чем дело, любимый?
– удивилась.
– Мы уже опаздываем.

– Куда?

– Прекрати издеваться, - погрозила пальцем.
– Твой фрак готов, маэстро Хоу!

– Хоу - собачья кличка, - сказал я.
– Мы теряем души и нас называют, как собак.

– Прекрати, - топнула ногой Анна.
– Надо было раньше думать.

– Я вот и думаю: не послать ли к черту этого Хозяина, этот город, этот мир...
– Почему ты это хочешь сделать?

– Скучно так жить, родная, - признался я.
– Жить без души.

– А без мозгов весело?
– заплакала.

– Не плачь, - поцеловал теплую отмель её глазниц.
– Великие платят за искусство жизнью, маленькие зарабатывают на жизнь.

... И я играл - я был мертвый, но я играл, как живой. Играл нечто вульгарное. Меня объявили гвоздем сезона и я бил по клавишам со всей ненавистью, на которую только был способен. И пот слепил мне глаза. Или это были слезы? Не знаю. Я знал лишь одно, пока я играю, я живу. Когда музыка закончится, моя душа уплывет в небесный океан, потому, что души гениев не хотят жить в грудных клетках маленьких людей.

Через несколько дней или, быть может, лет я бродил по парку. Там были деревья, они были чужие, но тоже ветвями петляли в небо.

Потом увидел автомобиль - это было хромированное чудо с белым кожаным верхом. Полудрагоценный реликт катил за мной. На его заднем сидение возлежал Хозяин и пил из бутылки молоко. Я приблизился к авто и спросил недружелюбно:

– Ну? Чем могу служить?

– Прелестно, - хохотнул Хозяин.
– Я несу убытки из-за вас, молодой человек, а вы меня ещё спрашиваете?

– Я больше не буду играть, - сказал я.
– Рву контракт.

– Вот как!
– воскликнул Хозяин.
– Почему, смею спросить?

– Не знаю.

– М-да, ответ артистический, - засмеялся.

– Ну, во-первых, я не хочу выступать после великого Гоу, во-вторых, я дирижер, а не тапер...

– Дирижером, голубчик, ты был т а м, - кивнул в сторону горизонта, размытого прошедшим дождем, - а здесь ты именно тапер, но без души. Душу ты заложил мне!

– Нет!
– закричал я в ужасе.

– Да-да, - смеялся Хозяин моей жизни.
– Ты есть пустое место, маэстро.

– Нет!!!

– Ты есть ноль!

Я попятился и побежал прочь от авто и Хозяина, прочь от сытой жирной бюргерской жизни, прочь от мира, где музыку держат за шлюху...

Я бежал, хватая влажный воздух ртом, и все равно задыхался. Было такое впечатление, что сердце не выдержит и лопнет, как детский воздушный шарик.

Потом я шел по чужому городу, а мне казалось, что иду по бесконечному туннелю, который никогда не закончится. Боковым зрением видел мелькающие картинки своего прошлого: вот я сижу на теплой крыше и вгрызаюсь зубами в яблочный шар, вот я первый раз дирижирую оркестром, вот я целуюсь с Анной в подъезде, вот моя волшебная палочка вонзается в глаз офицера...

Мы спасали себя, и не спасли свои души, вот в чем дело. Это я должен сказать Анне и она меня поймет.

Старый особняк, где находился роддом, освещался церковно-восковым светом. У его парадного подъезда горбилась карета "скорой помощи".

В готическом вестибюле никого не было. Потрескивали свечи в канделябрах. Я поднялся по мраморной лестнице. В сумрачном коридоре заметил маленького человечка:

– А где найти медсестру Анну?
– закричал я.

Человечек испугался, метнулся по коридору прочь - бежал на коротеньких ножках. Я догнал его - это был уродец с огромной, дегенеративной головой.

– Эй!
– и повторил свой вопрос.

Уродец не ответил, юркнув в одну из палат. Я последовал за ним.

Большая плата кишела детьми - они были дегенеративны от рождения. Среди них находилась Анна, пыталась ухаживать за ними.

– Что случилось?
– спросила она.

– Почему их так много?
– не ответил на её вопрос.

– Мир несовершенен, - улыбнулась мне.
– Везде и всюду одно и то же. И повторила свой вопрос: что случилось?

– Нам надо уходить, - сказал, - уходить.

– А как же они?
– показывала на уродцев.

– Они чужие!
– закричал я.
– Чужие! И ты им не нужна!

– А кому я нужна?

– Ты нужна мне!
– и тянул её за руку.

И мы побежали - и бежали, не оглядываясь. Мы бежали по чужому городу, пытаясь спасти свои души. Мы не потеряли веры в чудо и надеялись на него, как уродцы надеялись стать полноценными гражданами и купить маленький домик с палисадником.

Мы приехали в аэропорт. Самолеты взлетали в небо, чистое после дождя. Я купил два билета в никуда и мы сели ждать, когда объявят посадку.

– Я тебя люблю, - сказал я Анне и поцеловал её висок, где кружил вензель вены.

Она спокойно посмотрела на меня:

– И куда мы теперь?

– Не знаю.

– Понятно, - грустно улыбнулась.
– В никуда.
– Повторила.
– В никуда.

– Глупенькая, - обнял за плечи.
– Мы - это мы, и мы вместе, а все остальное - это так, приложение к нам.

Потом мы вместе с галдящими пассажирами заполнили комфортабельный салон самолета, пропахший небом. Сели на указанные места. Смотрели в иллюминатор: поначалу сдвинулся и уплыл в сторону стеклопанельный аэропорт, затем замелькала сплошная полоса бетона, наконец шумное, напряженное тело лайнера, преодолев земное притяжение, зависло над полем, продолжая, однако, поступательное движение ввысь...